камни и море.

звезды виснут на ниточках и готовятся оборваться. юнги плохо понимает, что именно происходит – просто он мерзнет – просто он не планировал еще одну осень – просто у него всего один свитер – потому что намджун собирался выкинуть. юнги не то чтобы плохо – ему совсем хреново, но он опять шутит и ему никак не перестать смеяться – кожа болезненно натягивается – его улыбки – они как слова намджуна – глупые и детские – ну, и яркие еще. поэтому один говорит, а другой улыбается. поэтому один в очередной раз сваливает, а другой – и они – эти чертовы улыбки – они тоже глупые и детские, но у него больше ничего нет. юнги постепенно загибается в своей хибаре, кутаясь в растянутый свитер намджуна и – юнги всегда шутил и смеялся и еще рассказывал истории – ничего не менялось долго – очень долго – а теперь он вроде как – устал. дверь – пинком – чжонкук, которого здесь вообще вроде как не должно быть. он на стол – пара пачек чая и какое-то печенье. юнги шипит что-то вроде – – убирайся. а чжонкук его опять игнорирует – ставит греться чайник и молча подпихивает старшему сигареты, потому что у юнги – холодильник не просто пустой – его элементарно не воткнули в розетку – а пустой совершенно, как, впрочем, и кошелек. эта квартирка – обжитая в общем-то и приветливая – как и хозяин, вот только последний ровно до того момента – – юнги, я завтра уезжаю. в токио. на пару недель. [к сокджину] когда намджун еще головой у него на животе – впалый, ты вообще собираешься есть? – а юнги – улыбка – очередная глупая и детская, потому что в груди дыра – сантиметров десять и дышать почему-то не получается. – хорошо, намджун. я понял тебя. чжонкук скорее по привычке наблюдает, как юнги падает на диван, стекая подбородком в колени – из слишком широкого ворота – это ведь декольте называется? – не, это называется шмотки намджуна, который выше тебя как минимум на голову – вываливаются косые плечи и углы ключиц. у юнги волосы светлые-светлые, а у корней – черный почти. юнги – выжжен изнутри – из намджуна хреновый резчик по дереву. а теперь уже как-то поздно – дотронешься – ожег. не у касающегося, нет – у самого юнги. а чжонкук продолжает смотреть и продолжает касаться, правда только взглядом – и это даже забавно – кажется, так и вправду можно согреться. закипает чайник. чжонкук юнги вроде как не друг и тем более не близкий, просто так уж вышло, что юнги – регулярный гость местного андерграуда, а у чжонкука немного – на всю голову – ебанутые – друзья. следствие из этого довольно странное – чжонкук периодически забредает сюда просто потому что – […] – но его чашка вполне себе уютно вписывается в полупустую полку в ящичке справа. – может посмотрим что-нибудь? юнги бормочет нечто нелицеприятное, а чжонкук лезет к дискам – ищет какой-то триллер и, кажется, находит – следующие два часа они наблюдают как экранный герой очень – отчаянно – пытается не умереть. чжонкук расстегивает кофту, чжонкук увлеченно подается вперед – цепким взглядом за лужи бутафорской крови – вишневый джем и клиновый сироп в сумерках кадра, а юнги перецепляется взглядом через – все синее и голубое. нерациональная тяга к этой – убогой – цветовой гамме. в гардеробе у намджуна все – голубое и синее – футболки, рубашки, свитера, разнообразные джинсы – и свитер на юнги тоже синий – был когда-то – а теперь скорее серый – за-стиранный и вы-стиранный окончательно – до потери цвета. и это странно – будто нет у намджуна в палитре больше красок – и только иногда белое-белое – слепящее белое – слишком ярко – в такие моменты юнги не знает – просто не знает – белое слепит и не хватает воздуха. намджун всегда слепил и лишал возможности – дышать – закидывал грудь камнями – идеальный мальчик, у которого все всегда в идеальном порядке – ублюдочный перфекционист – и всего один баг – мин юнги. юнги вздрагивает, когда чжонкук обнаруживается слишком близко – он ему не друг и не даже что-то вроде – но сейчас – прямо сейчас – он подыхает от холода в своей хибаре, намджун свалил в слишком известном направлении, а чжонкук здесь – он теплый и живой – его можно потрогать – согреть или согреться. юнги весь – привычное черное и серое и некрасивые пятна под глазами – вот только, вот – дрожащий уголок улыбки. – ты больше не грустишь, хён? он замирает. не грущу. перед его глазами все опять синее и голубое и еще немного белого – вроде бы тоже самое – небо – недосягаемое небо для вечно холодного мин юнги – но нет. не то. море. они сидят на продавленном диване. чжонкук с восторгом рассматривает якорь – у юнги на запястье поверх белых браслетов-шрамов – он сам – слепящее белое в бестолковом наборе цветных пятен из телевизора. а юнги опять улыбается и шутит, и рассказывает что-то – про небо и море, про то, что оно – это море – спокойное – но все равно чужое. на этом моменте чжонкук отворачивается. он бы еще пальцем к чужим губам – а лучше ладонью – нет. не говори – просто молчи, иначе все станет намного хуже. а юнги сжимает его руку своей – впервые – и сжимает слишком крепко – у него внутри небо затапливает своими краями хрупкие скалы – и чжонкук, я, кажется, тону. вцепляется в него руками. этот шторм опять – в очередной раз – дыра в груди сантиметров десять, а чжонкук вроде как берег. и все это довольно глупо и как-то по детски – их угрюмые улыбки, их угрюмые взгляды – чужая грусть легко – как горячий хлеб – из рук в руки. чужое небо – тоже подключая к игре – очень – до обидного легко. но ночь проходит. в небе полно облаков. грусть никуда не исчезает. она вновь прячется где-то внутри. чжонкук обещает зайти завтра, а юнги продолжает загибаться в промозглой квартире. а ведь зима еще не настала.