камни и море.

шумят поезда. намджун забивает этот монотонный гул водой – вода стекает по продрогшему телу – намджун вообще-то не любит душ – тем более холодный – по утрам, но у сокджина проблемы с горячей – или хотя бы теплой – водой, а вчерашний вечер хочется смыть вместе с долбанными гудками составов. дешевый кафель идет пятнами под светом маленькой лампочки – этого света почему-то не хватает, но намджун все равно выхватывает собственный белеющий силуэт на фоне этого – дешевого. сонный, лохматый намджун вытирает мокрые волосы махровой тряпкой, тихо прикрывает дверь в комнату сокджина – дурацкие розовые подушки и пахнет ванилью – и уходит на кухню. за окном – туман. поезда с погребальным хрустом уходят из депо. намджун раздраженно задергивает шторы и лезет за кофе. кофе его совершенно не бодрит или что-то вроде, просто четыре года назад после мокпо – сокджин – – эй, может выпьем кофе? сокджин с пугающей периодичностью исчезал, а привычка оставалась. темные зерна с глухим стуком барабанят по кофемолке под аккомпанемент этого чертового – шумят поезда. намджун некоторое время размышляет, стоит ли лить молоко – решает забить и наливает почти пол кружки сливок. плюсом – три ложки сахара – а самого кофе так, на донышке – для вкуса-запаха – не более. вкус получается приторно-сладким – белесая жидкость липнет к губам и цепляется за глотку. и появляется желание вылить все это в рыгающее нутро унитаза, но намджун зачем-то сдерживается и запихивает в себя это приторное нечто. вытирает рот ладонью. хочется пойти и выблевать этот кофе вместе с внутренностями, но он опять сдерживается и продолжает сидеть. шумят поезда. монотонный ступенчатый шум откуда-то из-под стекол. поначалу он не раздражал, а теперь – шумят поезда, и намджуну рвет крышу от этого шума. поначалу вообще все было хорошо. октябрь холодный. намджун глотает горьковатый воздух и замечает среди этого – шумят поезда – слепящую белым макушку сокджина, который все ближе к нему. намджун глотал этот горький с облегчением – сокджин. его мягкая улыбка и честные-пречестные глаза, от которых млеют девочки – и намджун тоже млеет. октябрь холодный. шумят поезда. токио гудит. намджун на кухне у сокжина кутает озябшие пальцы в шерстяную кофту – синюю – и думает о вечном. о том прекрасном завтраке, который приготовил сокджин, и о слишком – кричаще – розовой жвачке, которую тот надувал и языком с чуть припухших губ. за окном октябрь рассыпается апельсиновой стружкой. намджун греет пальцы о кружку с кофе и смотрит на сокджина. сокджин тоже апельсиновый – яркий и шипящий немного цитрусовый, который оседает в голове у намджуна и внизу живота. у сокджина россыпь родимых пятен на спине. эти – черные точки – созвездия чужих галактик – намджун собрал бы все звезды и дал бы им имена. а сокджин сидит напротив и странно улыбается. улыбается, а затем качается чуточку ближе и своими чуть припухшими – пахнет малиновой жвачкой – касается уголка рта. и улыбается – опять улыбается своей добренькой и ничего не выражающей улыбкой, будто ничего и не было. встает, собирает посуду, чуть закатывает рукава и взбивает пушистую пену. намджун немного выпадает из действительности и продолжает смотреть на спокойного – светящегося немного сокджина, который смотрится нелепо в слишком – притоном – фартушке. все определенно было хорошо. даже очень. прогулки по акихабаре, улыбчивые девочки в костюмах горничных, горьковатый воздух токио и сокджин – – ну, сколько можно просить тебя не дымить? они в какой-то подворотне – неон реклам сюда не достает. намджун смеется как-то хрипло, пока у сокджина в глазах что-то вроде немого упрека – и извиняется неискренне совершенно. намджун кутается в свою куртку и валится на плечо сокджина – сигарету так и не потушил – а тот смотрит вроде бы недовольно, но не прогоняет – намджун со странной усмешкой ловит его движение – ближе. и от этого становится тепло и горько. та темная подворотня мягко перетекает в квартиру сокджина, где обнаруживается прекрасный яблочный сидр, который вполне себе пьется на пустом почему-то, холодном балконе. за окном густыми разводами туман – у сокджина в глазах темная поволока и зрачки затапливают радужку – намджуну почему-то тяжело и больно дышать. сокджин опять – первый – поцелуи какие-то смазанные и влажные – тягучие, сладковатые ощущения – яблонный сидр на языке и немного горечи – сигареты. а еще стальная хватка намджуна вокруг чужого запястья, мурашки по коже да дрожащие пальцы, которыми сокджин пытается стянуть чужую кофту. на этом моменте в голове у намджуна что-то щелкает – холодный балкон, яблочный сидр и растрепанный ким сокджин, который – тяжело и хрипло – жар и полустон. затем – неудовлетворенность и чужая обида, потому что в ответ на сокджиново ‘ты мне нравишься’ намджун хрипит что-то вроде – – не надо. ты потом сбежишь. а сокджин тянет его за собой на кровать, валится в дурацкие розовые подушки и больно кусает за шею упавшего рядом намджуна. дальше – провал. на языке перекатывается приторный вкус неудавшегося кофе и жар – тот самый жар, который вчера на холодном слишком балконе. намджун обнимает себя за плечи и панически размышляет над тем, что он все-таки неудачник, поэтому – через четверть часа – когда сокджин обнаруживается на пороге – намджун уже почти не давится заготовленным – – мы можем сделать вид, что ничего не было. сокджин опять смотрит как-то укоризненно, а намджун обнаруживает у себя внутри странное желание – пусть он согласится. поначалу все вообще было хорошо. и должно быть хорошо дальше – по определению должно. потому что за окнами простуженный октябрь, а в одной постели им слишком хорошо. а еще сокджин прекрасно готовит кофе, а у намджуна еще почти две недели до – билет в сеул. вот только воздух здесь горьковатый, и поезда шумят. намджун смотрит на сокджина, который опять в своих добреньких улыбках и светящихся глазах и давит в себе смутные мысли. на язык почему-то просится приевшееся за последние четыре года – – я мудак. хотя, с чего бы это? у него – теперь – все должно быть – хорошо .