камни и море.

проблема чжонкука в том, что он каждый раз надеется – сейчас, сейчас все будет хорошо – надеется с того самого раза, когда метро – темный переход и люди – людей слишком, слишком много, а чжонкук не любит подобные места, но сегодня – у него школа, танцевальная студия и много-много дел, а парень в черной кожанке медленно проплывает мимо – под его ногами вода, а чжонкук не умеет ходить под парусом. странное дело – жизнь чжонкука – штиль, а внутри – шторм . он стоит на месте, забыв про все свои дела – замирает опять, но уже не потому что – я не хочу – мир, я, стены – просто ему впервые – так невыносимо хочется дышать, хочется задыхаться от холодного слишком воздуха – пускай, пускай легкие горят огнем – а парень в черной кожанке – его лодка проплывает мимо, и чжонкук – у него ведь штиль и воздух опять заканчивается. чжонкук не верит в звезды и карты таро, просто теперь он регулярно – метро – порт, сюда бы еще крики чаек, а себе говорит – так быстрее, и по секрету – сегодня он – тот, в кожанке – опять проплывет мимо. странно – у того парня волосы – ночь, в ухе – звезда, а поверх наушники змеятся, теряясь в шарфе – серый, огромный и облезлый какой-то. он совершенно неприметный и от таких обычно – отойду-ка я в сторону – никому не улыбается отирать со стен то, что от таких остается, если оно вообще остается. а чжонкук силится – – эй, как тебя зовут? его голоса не слышно за чайками, а протянуть руку – рукава коснуться, сжать покрепче или руку в серой перчатке, но его лодка – она на отмели. штиль. полный. и остановись, ну, остановись же! – когда там – на улице – кап-кап, а у парня небесно голубая рубашка торчит из-под кожанки. и он – – чжонкук. так меня зовут . а парень протягивает руку, чтобы выхватить его из толпы – и эти пальцы – холодные и подрагивают немного – не разжимаются до самого – кап-кап – улица. их лодки – сталкиваются, а чжонкук не знает, что нужно говорить в таких случаях. хосок – пена – с шипением бросается на берег, а у чжонкука там якорь – застрял. – не люблю метро. слишком шумно. говорит ему парень, а чжонкук едва улыбается – боится, что сейчас этот, в кожанке улыбнется также, опустит руку и поплывет – мимо . а он – – я хосок. так меня зовут . кажется, лодочка чжонкука вновь выходит в море. хосок хорошо – просто-таки мастерски может отрицать, если происходит что-то – близко, слишком близко, а так – нет. я ничего не чувствую. и не стоит об этом вспоминать. чжонкук удивляется сначала, а потом понимает – пустой. хосок пустой – полый изнутри. и ему все хочется спросить – – эй, хён, когда ты умудрился потерять свою звезду? но давит такие вопросы, потому что – нет, ну правда? звезда? хён? что за бред? но все равно – хосок – у него там – внутри – все пусто. он потерял свою звезду где-то и теперь не знает, что болит. хосок замыкается в своих мыслях – строит крепость – прочную и такую, чтобы все лишнее – все лишние – прочь. а чжонкук опять – пытается достучаться, приходит чуть ли не каждый день и готов вечера убивать под чужой дверью, а хосок уже и не рад, кажется, что тогда протянул руку. а хосоку плохо – но так говорить – хосок глупый и рядом никого, потому что он – – не приходи больше. я не хочу тебя видеть. и чжонкук не приходит, только пишет всякий бред в какао и пару раз оставляет конфеты на чужом пороге. а потом видит – понимает, что хосок – он не пустой, опустевший скорее, потому что он – невыносимая тоска – у хосока была звезда, но он ее отдал – отдал юнги, который, кажется, и не заметил. или так пытается убедить себя чжонкук, иначе – безнадежно, как и ожидание хосока. и это глупо. чжонкук опять чуть ли не каждый день приходит к хосоку – за хосоком – а у того дверь нараспашку, потому что чжонкуку нельзя, а хосок едва улыбается в ответ. сердце чжонкука – разрядами тока прошивает. у него там, кажется, гребанный ядерный взрыв – мириады звезд. он изнутри сгорает – дверь в квартиру опять распахнута, дверь в хосока опять закрыта. хосок не впустит. хосок не даст своим – ближе нельзя. и чжонкук – его ядерный взрыв превращается в жалкие блики – ночное небо. но он продолжает приходить и простаивать у закрытой двери. хосок пытается заполнить пустоту – он и сам знает, что там – среди звезд – холодно и одиноко – он знает, он прекрасно знает, как убого все это выглядит – он со всем своими тянется и мне нужно и еще – согрей меня . юнги здесь. он вроде бы рядом и он позволяет – позволяет – тепло и горячо хотя бы ненадолго, но этого не хватает. хосоку не хватает, ему теперь мало и плевать, что – и у них еще четыре года, пока юнги ждет намджуна, а у того – сокджин. потому что с юнги хорошо. если не хорошо, то спокойно. и он никуда не уйдет, потому что всегда проходит мимо . а чжонкук – он весь такой – заботливо и осторожно – и это умиляет. и хосок знает – эгоистично, жестоко, но – пусть. пусть он опять придет. и целует он также – нежно и осторожно, будто боится – ранить. и это его – раскрытые, теплые ладони – нежность с каждым прикосновением – яркие всполохи звезд, а хосок и забыл как-то. чжонкук – все это тепло, все эти звезды – ты бери, забирай все. мне это не нужно, а хосок улыбается – волосы лезут в лицо – ему тепло и хорошо – бывает с чжонкуком. он не отталкивает – нет, но и не произносит того – – еще. снег больше не идет – тает, потому что руки юнги теплые, а губы – горячо . и ему – чжонкуку – остается только быть к хосоку настолько, близко, насколько это возможно, насколько он позволит, а тот позволяет ровно до того момента, как юнги и квартира становится домом. чжонкук, кажется, с каждым разом все ближе, но недостаточно. ему до хосока никак не дотянуться. хосок открывает глаза. он знает, что так не будет вечно. он знает, что однажды у чжонкука закончатся звезды. он знает, что однажды чжонкук разрушится под звездопадом. знает и ждет – эгоистично и жестоко продолжает – потом будет темно – темно и страшно, хосок знает. и ему жаль чжонкука. а сейчас у чжонкука, кажется, нет ни весел, ни паруса. и звезд тоже не осталось. остался хосок, который улыбается – выбеленный чужим светом и смеется. когда-то чжонкук думал, что хосок, который вечно в башне – в своей неприступной мать его крепости, что он откроет, если достаточно долго пинать чертову дверь, а теперь – хосок похож на плот. пинать дверь можно бесконечно долго, вот только этой двери уже давно нет. – мы превратились в обломки. обломки разбросаны по берегу, а у хосока в руках что-то вроде коробки. чжонкук знает, что их море закончилось и греби не греби – уже не поможет. а у хосока в коробке – вода и крошечные рыбки – давай еще немного подышим солью и морем. море, море, море. они ныряют на самое дно. здесь темно и пусто, как и говорил хосок, как и предупреждал юнги. крушение. но это понимаешь не сразу. потому что когда хосок – в груди скребет и воет – и хочется опять, хотя бы по привычке тянуться, пока хосок не уткнется спиной в стену и – бежать больше некуда. вот только стен тоже больше нет. и все ведь было хорошо! у хосока чистые, добрые глаза и улыбки – северное сияние – переливаются. они вдвоем под теплым пледом, жуют сушеные сливы и рубятся в видеоигры. хосок много улыбался и еще больше сиял, а чжонкуку и этого было достаточно, чтобы еще немного – счастье . вот только юнги – портил все – с каждым днем смотрел все внимательнее и обнимал чаще. а хосок – он все улыбался, вот только глаза постепенно гасли – выбеленные чужим светом. вот только юнги всегда прав. и чжонкуку пора бы уже усвоить эту дурацкую истину. а с хосоком было тепло и весело – не могло не быть, когда он заглядывал внутрь своими лучистыми глазами и прижимался ближе, будто и вправду позволял – не позволял он ничего. просто стены крошились и рушились – падали прямо на голову бедному хосоку, к которому юнги пытался – – очнись. эй, хосок, очнись, пожалуйста. – зачем? он так и не придет в себя. это чжонкук тоже понимает, но уже как-то поздно. и опять проскальзывает нелепая мысль – а если протянуть руку, коснуться рукава, сжать покрепче – или руку в серой перчатке. [нет] хосок живой и яркий – как мыльный пузырь. хосок скоро лопнет. все возвращается к своему началу, когда чжонкук многого не знал – вода бывает черной, они идут ко дну. они в ванне – чжонкук на чужих коленях – скалы, они идут ко дну. странно – внутри штиль, снаружи шторм, и их, кажется, сейчас утянет в черную дыру, потому что хосок – лучистые глаза и улыбка – та улыбка, которая иллюминацией, и ей так хочется поверить – утыкается ему в волосы – дрожь и всхлипы. и – – не бойся. мне не будет больно. чжонкук не понимает – все никак не хочет понимать. лезвие сверкает и рассыпается десятком бликов по воде, а вода – она теплая, его – чжонкука – тянет на дно, а он так и не научился плавать, барахтается только – в груди что-то свистит и срывается – вой из черной дыры и заоконных далей, где опять – кап-кап. – сделай надрез. вот здесь. не бойся. все будет хорошо . в поле зрения появляется вторая рука – хосок на секунду сжимает его ладонь, а затем тянется к своему запястью – чертит кривую линию и соскальзывает – вцепляется в чжонкука – находит пристань и бросает там якорь. а чжонкук все смотрит – он знает, что у юнги под рукавами и якорем, но хосок – его шрамы срастаются, наползают друг на друга – чжонкуку жутко. он весь каменеет. – чжонкук, ты мне веришь? все будет хорошо. хосок говорит что-то еще, а чжонкук не понимает. он уже ничего не понимает – у него внутри – сумерки, а хосок – ночь. и он – этот хосок – он по рукам и губам, по всему телу – звездами – гори. чжонкук почти не дышит. весь хосок – он зажигается вселенная – осколки чужих звезд, и чжонкук – медленное, любовное почти касание, потому что он всегда бережно и нежно, будто боится – ранить, а дыхание у него за спиной почти затухает. сердце – тук-тук – выталкивает соль и кровь, пурпурное озерцо и опять этот голос – – еще. то самое – еще – которое раньше только юнги, и чжонкук – послушно слишком – касается, заворожено смотрит – рубиновые отсветы – терпко и солоновато, когда одну капельку на язык и – он плачет. чжонкук и не заметил, что плачет. рука в его руках ослабевает. он не будет помнить, как из ванны его буквально волоком – сокджин, как юнги – руками чужое запястье и – – ты мудак, хосок. ты конченный мудак. как сокджин и – – его нужно в больницу! а у юнги глаза черные и злые – – нет. я не позволю забрать его. [я не допущу опять – чужие руки связаны ремнями – чтобы он себе не навредил – и полное отрицание действительности в пустых совершенно глазах] – забери чжонкука на пару дней. и ничего не говори намджуну. ему необязательно все это знать. паника сокджина – этого чжонкук тоже не будет помнить – только пурпурные росчерки по белесому кафелю ванной и пульсацию чужого запястья у него под ладонями. и всего две мысли – хосок больше не посмотрит на него по-настоящему. это я виноват. они оказались на дне. звезды закончились.