камни и море.

у хосока истерика, а юнги хочется биться головой об стену. хосок кричит что-то о том, что он – юнги – обещал – – ты, блядь, обещал, что все будет хорошо! что у ‘нас’ все будет хорошо! а потом что-то про никчемных калек и – – почему ты до сих пор не прикончил меня? почему, юнги? а юнги сухим языком по сухим губам – долбанная пересохшая сахара и сигарету – так будет лучше, так должно быть лучше. а хосок опять кричит и пинает стул – от стула отлетает ножка и с жалобным скрипом – трещина по спинке. юнги прикрывает глаза и отмечает – устало и безотносительно – минус один к их мебели. – хосок, успокойся. слишком тихо, чтобы быть услышанным. слишком поздно, чтобы хотеть быть услышанным. он отходит к окну, а в голове щелкает – он во всем прав. прав. вот только – юнги, наверное, трус, потому что – тушит сигарету о подоконник – пурпурные искры выжигают черные пятна, стоит еще немного, глядя на стенающего на одной ноте хосока и в один шаг подскакивает к нему. хосок опять кричит, когда чувствует, как его тело вжимают в стену, хосок опять кричит, когда чувствует чужие руки на своем запястье. и – – заткнись! слышишь? замолчи! пурпурные пятнышки на белесых повязках, и сложно сказать, кто из них двоих более безумен. хосок смотрит испуганно, хватает обескровленными губами воздух, а юнги – качается вперед и накрывает кривящиеся губы. напряжение – воздушным шариком – лопается. остается только странное чувство – вакуум между ребрами – оно вибрирует на кончиках пальцев и скапливается внизу живота. по комнате плывет сигаретный дым. заполняет воздух белесой мутью. хосок дышит все так же тяжело, юнги с недавних пор ненавидит снег, поэтому закуривает теперь уже спиной к окну. – ты обещал мне. до рождества. говорит уже спокойнее, упрямо втягивает ментоловою отраву – блядский сокджин все же является принцесской – и старается не обращать внимания на дурацкий озноб. кажется, температура опять поднялась. он подхватывает пепельницу, забирает с подоконника чашку с чаем – потому что в последнее время у них хронически нет кофе – и падает на пол рядом с хосоком. они встретились в промозглый до одури день, когда юнги всерьез собирался подохнуть от холода и двустороннего воспаления легких, а хосок хронически тянул надорванное блядь-блядь-блядь – и собирался метнуть нож в ближайшего прохожего. почему юнги решил остановиться перед хосоком в тот вечер – хрен его знает – и почему решил останавливаться следующие четыре года. а теперь – вот. в этот – последний раз – внутри что-то щелкнуло. не как в дешевых романах – где герой картинно убивается, все нутро горит, в башке свистит и сердце звездной крошкой. на деле все намного проще – прозаичнее. дерьмовее. теперь хосок и его – еще – не более чем слова . юнги чертовски устал. когда-то хосок видел – смотрел на мир через толстые линзы – телескоп, которого у хосока никогда не было. он смотрел в небо – вязкий пурпур – и знал, чувствовал, что звезды на этом небе – сочные сверкающие плоды – очень легко – в стороны, когда вокруг все рвет и взрывается. и юнги в тот раз, когда больничная палата и юнги искал его все – удушливое – лето – тогда он впервые заметил – запомнил – пустой, безотносительный взгляд в никуда и странное движение запястьем – хосок крутит на запястье браслет из ослепительно ярких нитей – звезд. а юнги был смертельно уставший, а тэхен – молодой врач с квадратной улыбкой – мягко сообщал, что хосок – не тот случай, когда маленький мальчик решил поиграть со спичками. он будет пытаться еще и еще – веревка, лезвие, таблетки – раз за разом. – такие люди удивительно изобретательны. я бы порекомендовал поместить его в специализированное заведение. юнги смертельно устал, но хосок – его пурпур гас и становился черным – яркий неон и раскаты галактик, когда – если – юнги оказывался рядом. так и вышло – юнги остановился перед ним в том прокуренном клубе и продолжал останавливаться следующие четыре года. а сейчас самоконтроль хосока пошел к черту. сейчас он кричит и срывается – преимущественно на юнги – просыпается среди ночи с криками, а затем смотрит пустым взглядом, деревянно цепляясь пальцами за чужие плечи. и юнги – тихонько на край кровати, обнимает худое тело – прижимает крепко-крепко, как хосок когда-то – сигаретный дым и пожарная лестница – на улице осень, а у хосока губы мягкие и теплые. в такие моменты юнги – хроническая усталость юнги – он вроде бы забывает, что через пару часов ему опять на работу – очередную работу, потому что нельзя оставлять хосока одного, потому что сидеть с ним постоянно нельзя, потому что – – не нужно таблетки. от них душа замерзает . взгляд умоляющий – хосок чуть ли не хныкает маленьким ребенком, покусывая губы и все цепляясь за юнги холодными руками. а тот настойчиво пропихивает между обкусанными губами таблетку и почти расплескивает воду, пытаясь заставить хосока проглотить. и юнги, наверное, трус – потому что не может, просто физически не может смотреть на такого хосока – хосока, который когда-то сказал, что его тепла хватит с избытком на двоих. и юнги ему поверил. а теперь – он выскакивает за дверь, на ходу защелкивает замок и слышит, как хосок бросается следом, слышит, как он – спотыкается – о дверь. раз за разом бьется в дерево, колотит по нему руками и сползает на пол. еще немного и он уснет. еще немного и небо опять станет красивым – неоновым и очень – целым. сам хосок целым уже никогда не будет . странно сказать, но сокджин почти привыкает. привыкает к пустым перепискам в какао, которые таковыми не казались какие-то пару весен назад. а теперь намджун опять в америка-япония-невнятное-нечто, чье название сокджин даже не пытается запоминать. намджун появляется на пороге посреди ночи и его – нужно – провожать по утрам. вот только каждый раз все сложнее. каждый раз эту добрую улыбку и побольше тепла во взгляде. потому что он сам на все согласился. он сам так решил. сокджин – в токио воздух был горьким, а здесь его просто нет. он не сразу понимает, как так выходит, что – пакет тяжелый и неудобный. сокджин путается в ногах и морщится, поднимая взгляд на бесконечную лестницу и отсутствие лифта. он кривится, но упрямо тащится наверх. в кармане позвякивают ключи – но не от той квартиры, куда он идет – и мнется окончательно пачка сигарет. эти ноябрь-декабрь сокджин идет домой – именно что домой – тащится по узким лестницам, хрипит на каждом повороте, морщится от боли в запястьях и залипает на каждое окно. за окнами хронически ночь. он ни разу не был у юнги, когда на улице тепло и солнечно, когда тихо лает соседская собака, на улице пахнет маем и соседская девчонка задорно смеется. за окнами хронически ночь, за окнами хронически холодно, но идти раньше – глупо. сокджин – идеальный до приторного сокджин по привычке расшаркивается со своим начальством до последней горящей лампочки, а уже потом тащится в круглосуточный и сюда – к юнги. [на самом деле он просто боится – чжонкук почти не разговаривает и смотрит так, что – я виновен и это приговор. а хосок улыбается иллюминацией, говорит на повышенных и пытается помочь, прежде чем упасть на плинтус сломанной куклой. сокджину кажется, что он медленно сходит с ума. а юнги уже сошел.] но почему-то он упрямо идет туда, где иррационально тепло – и окна с обогревателями здесь не при чем. сокджин замирает на очередном пролете, а откуда-то сверху ледяной водой – – эй, чего ты там застрял? голос ровный и безэмоциональный. юнги никогда не говорит что-то вроде – привет, как прошел день? а сокджин продолжает с хрипением подниматься по лестнице. он уже задыхается не из-за дурацких пакетов или высоких ступеней. он задыхается, потому что еще – четыре – и юнги. его голос и руки. и это тоже достаточно странно для привычно идеального сокджина. юнги – парень с черными глазами, отсутствием улыбки и хронически холодными ладонями. он ходит бесшумно и постоянно скалится, стоит только попытаться – на шаг ближе. когда сокджин впервые пришел к ним – впервые без намджуна – юнги банально захлопнул у него перед носом дверь. во второй раз – отодвинулся на несколько шагов и бросил хмурое – – проходи. только тихо. хосок спит. на третий раз он подарил сокджину – ладонь опускается на его пальцы и – – спасибо. что приходишь и за чжонкука. и уже потом, когда чжонкук вернулся – домой – сокджин продолжил приходить – приносил сладкие леденцы чжонкуку – тот смущенно улыбался, но принимал – и хотя бы немного продуктов – сам же и готовил. а юнги сидел на стуле, глотая горький дым. а хосок жался к нему и позволял себя целовать. и все это было довольно странно для идеального ким сокджина. просто – юнги – парень с черными глазами, отсутствием улыбки и хронически холодными ладонями. он ходит бесшумно и постоянно скалится, стоит только попытаться – на шаг ближе. а этот шаг стал необходим. кажется, сокджин начинает понимать, почему намджун и эти четыре года. юнги стоит босиком – пол ледяной, а тот как обычно подпирает спиной дверной косяк, делая последние затяжки. очередной довольно странный порыв – хочется обнять такого юнги – потому что они оба задолбались окончательно – нырнули слишком глубоко, а вот обратно – не хватило воздуха. но юнги уходит в полумрак коридора, а сокджину остается только тяжело ввалиться в квартиру, уронив пакеты на пол. на юнги безразмерная футболка. он усмехается, глядя на уставшего сокджина. они смотрят друг на друга, а затем он хмыкает чему-то и помогает сокджину разуться. тот молчит – юнги скорее удавится, чем скажет что-либо, но это – дороже всяких слов. сокджин тяжело вздыхает и вновь подхватывает успевшие осточертеть пакеты. еще с десяток шагов до кухни и мучениям конец. он ставит пакеты на стол. – купил сигареты? с кривоватой усмешкой тянет юнги. на пороге обнаруживается заспанный какой-то чжонкук, которому сокджин вручает мороженое. чжонкук вроде бы благодарно кивает, но остается стоять, глядя на юнги. тот переводит взгляд на часы и кивает – – не волнуйся. он скоро проснется. удовлетворенный ответом, чжонкук прикрывает глаза, а затем уходит из комнаты. сокджин ситуацию не комментирует, он расставляет продукты и останавливается перед холодильником, решая, что приготовить. – мне пришлось накачать его наркотиками. снотворное уже не действует. сообщает в пустоту юнги, а сокджин резко выпрямляется, пытаясь заметить хотя бы отголосок эмоций в чужих глазах, но юнги смотрит скорее скучающе и с какой-то злобной усмешкой. хронически – у юнги хронически холодные ладони и пустые глаза. сокджин готовит ужин под аккомпанемент этого взгляда. – ты будешь есть? спрашивает сокджин, перекладывая горячий омлет со сковородки на чуточку влажные тарелки. юнги ловит его взгляд и отрицательно качает головой. сокджин пожимает плечами и идет за чжонкуком, который смотрит на юнги как-то недобро, но ничего не говорит. – мне сегодня в ночную смену. сообщает юнги, когда сокджин убирает со стола тарелки. тот кивает – странно, но идеальному ким сокджину просто нужно немного тепла или какой-то заботы. нужно, а юнги – он сразу скалится, стоит сделать хотя бы шаг ближе. поэтому сокджин хмыкает и отворачивается к раковине, замирая почти потрясенно, когда юнги обнимает его за плечи и утыкается лбом ему в спину. – я устал, сокджин. я так устал. вода быстро исчезает в сливе, а они остаются стоять . чжонкук трет глаза и зевает. он у ног хосока и впереди безумно длинная ночь, потому что у хосока болезненно блестят глаза, а юнги на работе. хосок в последнее время спит урывками – по три часа максимум – и никаких снотворных больше не принимает, потому что – слишком легко увеличить дозировку. и ни к чему хорошему это не приведет. чжонкук смотрит на такого хосока – нервно взвинченного, улыбающегося слишком широко – и на улыбку это больше не похоже – оскал. а чжонкуку хочется – так по-детски наивно хочется, чтобы как раньше – теплый плед, теплый хён, теплый чай по утрам, пока юнги еще нет дома, пока хосок мягкий и заспанный, а город мерно гудит. – чжонкук, можешь отдыхать. не нужно меня постоянно стеречь. голос хосока раздается слишком внезапно для чжонкука, который видит в чужих глазах осколки айсбергов и ему бы уже пора привыкнуть, но – – прости меня, пожалуйста. он не понимает, за что именно он извиняется. и хочется покричать и поплакать – ну как же так вышло? почему, хён? – ты глупый, чжонкук. глупый и маленький. я же говорил, что все будет хорошо, и ты мне поверил. а сейчас почему не веришь? потому что ты больше не улыбаешься. потому что юнги начал пить. потому что вы оба разве что не обмотаны иллюминацией – ‘умрут молодыми’ он утыкается хосоку в колени – в глазах щиплет, но чжонкук взрослый. он же взрослый, ну! а хосок путается пальцами у него в волосах, и уголки губ медленно ползут вверх – уставшая, разбитая улыбка. – значит, все будет хорошо? хосок не отвечает, а чжонкук верит. ему кажется, что его вера сильная-сильная, как его объятия, но нет – она хрупкая и слабая. чжонкук напоминает хосоку крупинку соли. хосок тянет чжонкука к себе на кресло, обхватывает тонкими слишком руками – хосок так и не начал вспоминать о завтраках-обедах-ужинах – и целует в висок. чжонкуку тепло, так тепло – слишком и от этого больно. просто больно. он знает, что когда-нибудь хосок будет спать долго-долго и очень надеется, что случится это очень не скоро, а может и никогда. – побыстрее бы юнги вернулся. говорит чжонкук тихо, а хосок лишь вскидывает бровь. – с юнги теплее. голос чжонкука ломается в труху, а хосок кивает. странно, но когда юнги рядом во всем этом появляется хотя бы какой-то смысл. а чжонкук – чжонкук просто знает – юнги волшебник, но немного злой и холодный – не из детских сказок. юнги может превратить любое место в такое как – дом. а без него – простая квартира. хосок прикрывает глаза. объятия чжонкука разливаются внутри теплым морем – спокойным морем без штормов и огромных волн. хосок, кажется, засыпает . сокджин входит в комнату даже слишком тихо. юнги стоит напротив окна – он взъерошен и выглядит еще более уставшим. вокруг глаз залегли синие тени, глаза покраснели и воспалились. сокджин ловит губами его запястье – шрамы, якорь – он не нетерпелив, просто это обоим нужно – немного нежности и тепла, чтобы не свихнуться. окончательно. – сегодня мин юнги умер. юнги закусывает губу и пялится в грязно-серый потолок, будто можно прочитать на нем ответы. – что ты натворил? сокджин пытается перехватить чужой взгляд, как до этого запястье, а юнги загорается внезапно яркой такой улыбкой – ему хочется заскулить. – я убил его. он опять улыбается, а сокджину хочется постучать его головой об стены. – я продал все свои тексты. и музыку тоже продал. звон в ушах начинается где-то к середине фразы, и хочется поверить, что сокджину просто послышалось, но – – зачем? зачем ты это сделал? юнги молчит, а сокджин читает в чужих глазах приговор. в ванной заперся рыдающий чжонкук, хосока пришлось запирать в спальне – тихий скулеж откуда-то из-под стены. . юнги – он уже взрослый, и ему уже вроде как не положено верить в сказки. вот только вся их жизнь странно напоминает ему мультик ‘красавица и чудовище’. тогда он был в хлам и было в общем-то плевать, что смотреть. мультик так мультик. вот только в конце он все же уснул и продолжает верить, что чудовище погибло на руках у белль. вот только почему-то в жизнь все наоборот – красавицы подыхают, а чудовища остаются чудовищами. кто же придумал такой уродливый мир?