Королевство

Иен спускался по крутой винтовой лестнице. Свет факелов едва освещал очертания скользких, почерневших от плесени ступенек. Спёртый воздух щекотал нос, и Лэйла, что семенила следом, без конца чихала. Спереди и сзади их сопровождали охранники. Оружие на поясах угрожающе лязгало с каждым шагом; Иен дёргано морщился от звука, невольно втягивал шею в воротник. С самого утра ему было не по себе. Проснувшись в покоях омеги, он сразу же отправился сюда — не позавтракав и не предупредив Сеймура. Уже не было сил думать и гадать; он во всём должен разобраться сам. В конце концов, король он или нет? Лестница закончилась, и охрана повела его по длинному сырому коридору. По пути встречались крысы; стражники разгоняли их криками. Лэйла тихонько взвизгивала, и от каждого её писка спина покрывалась мурашками. Иен шептал про себя молитву, стараясь не смотреть по сторонам, на решётки темниц, за которыми стонали и кашляли пленные повстанцы. Нет, он не развернётся, не выйдет из этого ужасного места, пока не узнает правду. К его облегчению, вскоре охранники замедлили шаг и, наконец, развернулись к нему, указав на одну из клеток. — Фицрой, Ваше Величество. В клетке был человек. Слабый отблеск горящего факела, коего свет едва продирался сквозь вечно царящую здесь тьму, упал на опущенную голову. Спутанные русые волосы до плеч лоснились тонкими прядками. Он сидел полулёжа, прислонившись плечом к сырой каменной стене, и его грязное, чуть прикрытое лохмотьями тело вздымалось тяжёлыми хрипами. — Его Королевское Величество Иен, Божией милостью король Англии, Защитник Веры. Повстанец не сдвинулся с места; казалось, он даже не слышал, что ему говорят. — Встань, — охранник штыком дотянулся до него через решётку. Тот и плечом не повёл. Тогда охранник ткнул сильнее. — Эй, погань! Поднимайся, тебе говорят! Воздай почесть своему королю, ты, недостойный! Повстанец пошевелился и медленно приподнял голову. В полутьме блеснул прищур измученных глаз. — Быстрее поднимайся! Он кое-как поднялся на дрожащих ногах, и Иен увидел кровавые подтёки у него между бёдер. Смутная мысль промелькнула где-то на задворках его разума, но тут же пропала, сменившись гневом: повстанец нагло заулыбался. — Надо же… — чёрное от струпьев лицо растянулось в кривой ухмылке. — Сам король пожаловал… — Как смеешь дерзить Его Величеству?! Охранник ударил его штыком, и дерзкий омега, издав короткий хрип, упал, завалившись на бок. Голая промежность приоткрылась из-под лохмотьев, и Иен узрел картину, от которой к горлу подступила тошнота. Видимо, правду говорил ему духовник. От омег одна грязь, кровавая и неприглядная. Их не жаль, нисколько не жаль, как жаль было Иену всякую живую тварь; это не люди, существа отнюдь не богоподобные. Вот и сейчас перед ним корчился и стонал преступник низшей масти, что распространял ересь, что вздумал идти супротив власти, данной Богом. — Пустите меня внутрь. — Ваше Величество, это опасно, — охранник слегка опешил. — Да чем он сейчас опасен?! — прорычал Иен. — Даже на ногах не стоит. Поднимите его, чтоб я мог с ним говорить. Охрана засуетилась. Лэйла, отойдя в сторону, стояла отвернувшись и прижимала ладонь ко рту; Иен чувствовал на себе её обеспокоенный взгляд. Вскоре замки были сняты, кто-то из охранников принёс стул, и Иен уселся напротив омеги. Того подняли с пола и схватили за волосы так, чтобы он мог смотреть ему в лицо. Теперь факелы освещали его гораздо лучше. На щеках и лбу не было живого места. Из груди по-прежнему вырывались хрипы. Он больше не улыбался; сумасшедшие, пустые глаза нагло и яростно взирали на Иена исподлобья, и от этого взгляда по спине пронёсся холод. Иен брезгливо поморщился, заметив крысу, что будто ждала, когда можно будет продолжить грызть свою добычу. — Ты правда повстанец? — спросил он Фицроя. — Это так Вы нас называете? «Повстанцы»? — Отвечай на вопрос, сволочь, — охранник, что стоял сзади, пнул его по спине. Иен остановил его жестом руки и снова обратился к омеге: — Знаешь мою сестру? Омега, что доселе отводил взгляд, вдруг посмотрел Иену прямо в душу; лицо его на глазах просветлело, глаза заблестели. — Все знают Вашу сестру, упокой Господь Милостивый её душу… Её Величество. Стражник, что держал омегу за волосы, перевёл разъярённый взгляд на Иена; казалось, он только и ждал его кивка. Но Иен не спешил; по рассказам Сеймура он знал, какими коварными могут быть повстанцы, как они могут запутать и заговорить. Мерзкая, нечистая омежья натура. — Я не… Я не про неё, — проговорил Иен, склонившись к Фицрою. Когда Революция закончилась победой законной монархии, Иен по совету Сеймура тут же запретил произносить вслух имя Фионы, и сам старался соблюдать свой же закон. Да и что говорить, если ему тяжело давались даже мысли о покойной сестре? — Я говорю про Дебору, мою младшую сестру. Знаешь её? Фицрой, будто не слыша его, продолжил: — Её Величество, мудрая, честная, добрая… Она была нашей королевой. Не ты! — выплюнул он королю в лицо. — Не ты, грязный бастард! Иена словно оглушили. Ничего не видя от застилающей глаза ярости, он с размаху ударил омегу по голове, и стражники, видя, что король дал добро, принялись избивать хрипящего Фицроя. Вскочив на ноги, Иен отвернулся, силясь прийти в себя; про Деб он уже не вспомнил, лишь одна мысль крутилась в голове. Приказав страже остановиться, он снова сел на стул, расставив колени, опёрся на них локтями и сцепил руки в замок, низко наклонившись к Фицрою. Едва сдерживая гнев, что горечью разъедал горло, процедил в безумное лицо: — Тогда зачем же вы её казнили? На окровавленном лице омеги снова появилась ухмылка. Пена собралась в уголках дрожащих губ, и он прохрипел, через силу выговаривая слова: — Кто тебе такое сказал, а? — и захохотал, брызнув кровью. — Тебя обманули… Обвели вокруг пальца, как ребёнка. Да ты и есть дитя… Иен похолодел. Его красные стеклянные глаза, гневно хрипящий рот и ноздри, раздутые до кровавых соплей — всё его мерзкое существо смеялось над ним так же, как смеялись над ним все во дворце; лжёт, сволочь, выгораживает себя. Фицрой, видимо, угадав его мысли, продолжил: — Мне всё равно подыхать… Не здесь, так на плахе. Ты правда думаешь, что это мы? Дурак. Она же… — он зашёлся в рваном кашле. Иен вскинул руку, остановив стражника, что дёрнул Фицроя за волосы и поднёс штык к его горлу. — Оставьте. Пусть говорит, — пролепетал он сорвавшимся голосом. Что-то, о чём он смутно подозревал, но чему отказывался верить, снова всплыло на поверхность в устах этого грязного омеги. — Продолжай. — Наша Королева погибла от рук твоей армии. От твоих же рук, — он выделил последние слова, и его хохот сотряс темницу. Левую ногу закололо — от ступни и дальше вверх, к пояснице, затрясло и пальцы руки; Иен впился ногтями себе в колено и закусил щёку до крови, и на губах проступил терпкий, отрезвляющий вкус металла. Прямо как в детстве, когда они детьми с Фионой и Липом баловались в оружейной, соревнуясь, кто выдержит зубами тяжеленный отцовский нож. — Ты лжёшь. Ваша шайка вздёрнула Фиону у всех на глазах. Всё королевство об этом знает. Есть свидетели… — «Свидетели», — зло передразнил Фицрой. — Да ты хоть видел, сколько там свидетелей полегло вместе с Её Величеством? Сеймур, свинья, будь он неладен… — Что? Он снова закашлялся, пока Иен пытался понять, послышалось ему или нет. Сеймур? Нет, не может быть; это всё ложь, отвратительная ложь! Это дьявол в лице недостойного омеги нашёптывал ему: дал Бог родственничка, не друг он тебе, не внимай Божией милости, пропадёшь. Кровь прилила к лицу и застыла маской; изо всех сил стиснув зубы, Иен слушал его сбивчивую, хриплую речь, словно из ада: — Они встретили нас у оврага, на подступах к Йорку. Вся твоя армия встретила нас там… Мы встали по одну сторону ручья, они — по другую. Её Величество видела, как их много. Её Величество не хотела, чтобы мы гибли зазря. Она развернулась и приказала отступать. А сама… — Что?! Ну?! — Иен вцепился в повстанца в отчаянной попытке выдрать из него правду, и пока тот харкал кровью, минута показалась королю целой вечностью. — А сама перешла ручей вброд, к этим… Изуверам, — и тут Фицрой дёрнулся, и из глаз его брызнули слёзы. Он зарыдал; эти страшные, сдавленные рыдания прервались адским криком. — Ты, ты изувер! Это же ты отдал приказ! «Именем Его Королевского Величества»… Это ты! Она шла договориться! Ты бы так или иначе сел на трон! Зачем ты погубил её, трус?! Зачем ты погубил свою достойнейшую сестру, нашу Королеву?! — бессвязные, глупые речи хрипами рвались из его беззубого рта, пока стража заламывала ему руки. Огни плясали на его страшном лице; глаза горели адским пламенем, и Иен, сползя со стула, забился в угол, не в силах оторвать взгляда от этих ужасных глаз. Нет, не может быть; должно быть, вся эта чертовщина ему снится. — Ваше Величество, не слушайте его, он же не в себе, — Лэйла трясла его за плечи, гладила по щекам и пыталась заглянуть в лицо. — Ваше Величество, пойдёмте… Вставайте… — Убийца! Король-убийца! Сильно сдавило левый висок. Нога онемела совсем, и, пытаясь встать, Иен напрочь потерял опору. — Ваше Величество! Только прикажите, я его убью, — сквозь мутную пелену услышал он шёпот стражника, что вместе с Лэйлой поднимал его с пола. Рука почти не слушалась. Из последних сил напрягши правую ногу, что тоже начала неметь, он кое-как поднялся, и ему показалось, что сквозь сальные патлы Фицроя проросли рога. Дьявол. Точно дьявол. Всё лжет, хочет сбить его со светлого пути, рассорить с другом на поле боя, свести с врагом в одной постели. — Crux sancta sit mihi lux, non draco sit mihi dux, vade retro, Satana… — Что, молишься?! — оглушил его сатанинский визг, когда стража вместе с Лэйлой выводила его из клетки на ватных ногах. — Разве спасёт тебя твой Бог, когда наш гнев обрушится на твой дом?! — Numquam suade mihi vana, sunt mala quae libas, ipse venena bibas… — Да ты будешь гореть в адском котле вместе со мной! Будь проклят на веки вечные ты и всё твоё альфачье племя! Его вывели под руки на свежий воздух. Дул сильный ветер; вдалеке, за кромкой леса, собиралась гроза. Чёрные лоскутки туч подмигивали вспышками молний, а в ушах стоял бесовской визг… На крики стражи сбежались слуги. Его держали за руки и ноги, пока Лэйла заливала лекарство сквозь сцепленные зубы. Онемевшие пальцы отдавали болью, и когда спустя несколько минут трясучка спала, Иен снова ощутил вес своей короны. Столпившаяся свита и челядь смотрели на него кто обеспокоенно, кто насмешливо, кто подобострастно — но он знал, что все они одинаково его ненавидели. Он вдруг понял: во всём королевстве не найдётся сейчас человека, кто любил бы его, как любила мать — просто так. Лэйла, что вынянчила его, заботилась о нём только в память о ней, да и столько всего знала, что из дворца ей выход был лишь на тот свет; друг детства Калеб променял его дружбу на тёплое место у Председательницы. Дебби… Что Дебби? Разве будет она любить брата, что продал её, как лошадь, за то, чтоб остаться королём с добрым именем? Именно столько и весила корона. Не останешься под ней богоугодным пастырем своего народа; стоит только попасть под её тяжесть — попрёшь Закон Божий, предашь всё, во что веришь. Раздавит она тебя, как жалкую мошку, погубит все твои добрые помыслы… Его отвели в покои, усадили в кресло, принесли воды, и Иен думал: он нужен всем этим людям, чтобы их жизнь не стала ещё хуже. Прислужить, чтобы не огрели; расплыться лестью, чтобы не выгнали из дворца, и раболепно поклониться, чтобы не казнили. Все эти люди зависели от неумелого росчерка его пера; единственной, кто его не боялся, была Председательница. Именно поэтому она не стеснялась выказать своё презрение в лицо. Все остальные презирали молча. Разве об этом он мечтал, ребёнком стоя на коленях в храме рядом с матерью? Конечно, нет. Но другого ему не дано. Другой жизни не будет. Королевство удержится и без него, а он без королевства — нет. Вот поэтому отец был таким. Таким и должен быть настоящий король; раньше Иен думал, что никогда не станет, как он, а теперь, согбенно сидя в мягком бархатном кресле, он понял, что на троне другим быть и нельзя. Матушка говорила ему в церкви: «Мальчик мой, ты слишком мягкий для королевского сына…» Матушка умерла. Умрёт и он. Умрёт, не выдержав бесовской проверки на прочность. Умрёт вместе со своей непоколебимой когда-то верой. Умрёт, чтобы возродиться дьявольским злом, воплотиться в то, чем так боялся стать. Умрёт, чтобы утолить похоть в покоях омеги — и, раз уж он проклят, дать пророчеству Фицроя сбыться — и сгореть в адском котле вместе с ним.

♚♚♚

В покоях Микки царил беспорядок. Ворох одежд высился на кровати. Он так и не выбрал, что надеть после ванной, поэтому сидел в кресле перед зеркалом, накинув на плечи одну лишь льняную рубашку. У зеркала на столике тут и там стояли открытые аптекарские баночки. Нужно было подчернить корни, и Микки уже смыл смесь из чернильных орешков, квасцы и масла, но голова всё равно чесалась; он злился, кусая подкрашенные охрой губы. Зря только торопился. Пока вымазываешь нежные места жиром, семь потов слезет, и вся красота вместе с ними утечёт. Хорошо хоть пудрить порезы на бёдрах раньше времени не додумался. Ещё ведь волосы нужно промыть после краски, да и для запаха бы не мешало… На всякий случай, чтобы не забыть, он открыл шкафчик и достал баночки с сушёными лепестками роз, гвоздикой и мускатным орехом. Когда доставал маленький шуршащий мешочек с семенами калгана, рука его наткнулась на полупрозрачный, почти незаметный в темноте шкафчика бутылёк, и Микки дрогнул. Оставалось чуть больше половины. Один пузырёк лекарства Его Величество пьёт за неделю. Значит, через неделю в бутыльке с ядом будет чуть меньше половины — вот столько. А ещё через неделю останется четвертушка. А ещё через неделю лето перевалит за середину, и останется на донышке. А ещё через неделю Его Величество сляжет. Сляжет в свою шёлковую постель, чтобы больше никогда не встать. Длинная серёжка с рубином, увитым серебряными ветвями, щёлкнула в непослушных пальцах, оцарапав мочку, и Микки ещё больше разволновался. Его взгляд упал в зеркало с маленьким, едва заметным сколом на рамке из красного дерева. Так и не починил с тех пор, когда Лилит, упав перед ним на колени и хрипя, уронила его, случайно задев окровавленной рукой. Микки зажмурился, пытаясь согнать наваждение. День сегодня такой — дурные мысли в голову лезут и лезут. Ничего; король приходит поздно ночью, когда самый бдительный стражник нет-нет, да и клюёт носом. Ещё полно времени; сладкий ларь уймёт дрожь, дурь рассеется, и можно будет полностью отдаться ночи… Точнее, сосредоточиться на поручении Говарда. Когда он стал думать так? Микки вскочил со стула; ароматные, пыльные, цветные баночки полетели на пол, рассыпались по полу. Ларь, пышки, эклеры. Трюфели. Особенно трюфели. Самые свежие, с королевской пекарни поварёнок занёс полчаса тому как — мягкие, тёплые, они плавились от одного прикосновения. Прямо как спящий Его Величество в предрассветной пыли, пронизанной первыми лучами солнца. Наверное. Откуда ему знать? Микки жалел, что не потрогал его тем ранним утром — всё одно не спал. Не решился на такую дерзость — тогда бы знал наверняка, правда ли Его Величество такой же мягкий и тёплый, как кажется, когда он спит, и солнце несмело золотит кудряшки на лбу. Или по-другому. Если бы Его Величество любил позажиматься, наверное, ему удалось бы потрогать веснушчатую спину. Один трюфель. Второй, третий, всю тарелку одним махом проглотил. Выйди, глупость, из головы. Не сиди, не трави, не дави на грудь — и так сложно дышать от одного его взгляда. «Дурень, дурень, пропадёшь, и я с тобой». Когда в ход пошёл сахарный мармелад, который Микки приправил оставшимся со вчера коньяком, он так забылся, что не сразу услышал стук в дверь. Чертыхнувшись, взглянул на свои руки, измазанные трюфельным ганашем. В зеркале картина была не лучше. «И я с тобой»... Впрочем, кто бы это мог быть? Точно не Говард — Микки даже во сне услышал бы его грузные шаги и стук чугунного кольца по дверной резьбе. Наверное, залётный служка от него с запиской. А, поварёнок ведь обещался коньячного сиропа притарабанить... Небрежно вытерев руки о грязные панталоны, что валялись под трюмо с зеркалом, Микки напялил их на себя, прошаркал к двери и услышал за ней какую-то возню. Поколебавшись, он снял цепь с крючка и отодвинул засов. На пороге стоял Его Величество собственной персоной — взъёрошенный и красный, как переваренный рак. За ним шебуршала свита, которую было едва видно из-за бархата занавесок с двух сторон. Король сразу же шагнул в покои, легонько оттолкнув Микки с порога, и тот, опешив, не разобрал в гуле приглушённых голосов, что им было нужно от короля. Кажется, они просили его вернуться в кабинет, мямлили что-то про французских послов, и так далее. Но Его Величество только махнул рукой и крикнул страже через плечо: — Не беспокоить! И, подумав, добавил: — Лэйла пусть будет к шестому часу с ужином. Остальных не впускать! — Ваше Величество, но Ваша супруга, Её Высочество требует… В ответ король срыву захлопнул дверь — да так, что с каменной кладки стен посыпалась осевшая пыль. Микки дёрнулся и вдруг вспомнил, как он сейчас выглядит. Надо же, не успел прихорошиться. А король-то трезвый, да и солнце ещё высоко. Развернулся, звякнув монаршей цепью. Зацепил взглядом, пройдя в глубь покоев. Микки засеменил вслед. Вот же досада — и пол грязный, весь в косметике, и крошки, и панталоны изгвазданы, пропади он пропадом; пока в голове роились оправдания, король его опередил. — Чумазый, — лёгкая ухмылка подёрнула розовые губы. — Простите, Ваше Величество. Я не ожидал Вас так рано. Простите, — Микки отвесил поклон, вспомнив, что от удивления не сделал этого на пороге. — Если позволите… Его Величество уселся на софу и махнул рукой, отвернувшись. Микки попятился в уборную, наблюдая за дёргаными движениями рук, которые король словно не знал, куда деть, и без конца вытирал налитые кровью глаза. Приведя себя в порядок, Микки вышел в покои и едва не налетел на Его Величество. Тот стоял почти вплотную к двери и смотрел на него в упор. Микки ойкнул и по привычке опустил голову, успев заметить залёгшую между бровей морщину и то, как осунулось мальчишеское лицо. Что-то случилось. Не то что бы Микки не готовился убить монаршую персону, однако тревога Его Величества — во взгляде, в осанке, в этой морщинке на лбу — необъяснимо взволновала и его. — Ваше Величество. — Запри дверь. — Она заперта… Вы сами заперли, — пробормотал Микки, на мгновение подняв взгляд. Король тяжело вздохнул, и Микки уловил в его дыхании аптекарский запах лекарства. — Точно. А может, ничего и не случилось. Может, так действовал яд. Его Величество вдруг отшатнулся, приложив руку к лицу, и тихо добавил: — Помоги раздеться. Что-то голова кружится. Микки взял короля под локоть и отвёл на софу. Пока расшнуровывал рукава дублета, краем глаза поймал на себе пронзительный взгляд, и всё его нутро затрепетало. Так бабочка пытается вырваться наружу, бьётся крылышками о разноцветную слюдяную мозаику на окошке, теряет пыльцу вместе с жизненной силой, так и у него подкосились ноги от одного взгляда молодого короля. — Ты красивый, — услышал Микки, расстёгивая пряжки на кожаных туфлях. Не то что бы альфы не говорили ему этого раньше. Не то что бы раньше слова ответной благодарности предательски застревали в горле. Не то что бы раньше от этих слов Микки был готов упасть ещё ниже, распластаться по полу, сорвать с себя одежду и выть, стирая колени, ласкать Его Величество там, где прикажет. Он осмелел донельзя, до одури; не отрываясь от ног короля, провёл пальцами вверх по белым чулкам, к худым костлявым коленям, и выше, к промежности, спрятанной за двумя слоями расшитых бриджей. — Вы позволите? — Встань. Мне уже лучше. Микки поднялся на ноги, ругнувшись про себя. Задница ещё не зажила; он надеялся, что в этот раз обойдётся руками и ртом, но король, с кряхтением встав вслед за ним, развернул его спиной к себе и, огладив бока, втемяшился носом в плечо. В тот момент ему показалось, что сердце вырвется из груди. Растечётся жалким ошмётком у ног молодого короля. Топчи, мой милый, если хочешь, выбей дыры каблуком, изотри в кровавую кашу -- только ещё секунду, ещё чуть-чуть вот так постой. Микки накрыл руки Его Величества своими ладонями, и тот тихонько простонал ему на ухо: — А ещё ты потрясающе пахнешь. Сбившееся дыхание Его Величества пощекотало затылок. Влажные губы коснулись мочки, перешли ниже, за серёжку, к плечам и затылку, и всякое местечко, где они касались, взрывалось тысячей искр. Искорки превращались в мурашки, спускались вниз по телу до самых пяток, и было так легко, что казалось, можно взлететь. Микки ловил эти мгновения, стараясь запомнить, отпечатать каждую искорку в мягком касании тёплых рук, в выдохе и вдохе — как она чувствовалась, как пахла, как мягонько крошила в пыль броню всего его существа, огрубевшего за годы жизни во дворце. Нет, такого не может быть, такого не должно быть — разум яростно сопротивлялся тому, чего Микки не мог себе объяснить, о чём бы и не подумал никогда, но он легко отогнал эти мысли и отдался сладкой неге. Когда в задницу упёрлась твердь, сказка кончилась. Микки полетел на кровать; Его Величество навалился сверху и зарычал. Треснула ткань белоснежных панталон, что он наспех надел в уборной, и подтяжки чулков грустно свисли с бёдер. Микки медленно отполз чуть дальше, чтобы Его Величеству было удобнее лечь на него, и не успел он опомниться, как король вдавил его в пыльные подушки, распластав под собой, и грубо вошёл. От боли всё тело изогнулось напряжённой стрункой. Микки зажевал подушку; зубы свело от противного ощущения мокрой ткани во рту, и он сильно стиснул их, чтобы не разреветься, но не вышло — из глаз брызнули слёзы. Вжавшись лицом в подушку, он повернул голову, чтобы Его Величество ничего не заметил. Микки впервые хотел, чтобы боль не заканчивалась. Боль настолько же ужасная, насколько и сладкая, мучительная — при том нежная, она будто говорила ему: «Живи во мне, обернись в меня, спрячься. Ведь когда я здесь, ты в безопасности, и когда я здесь, никто тебя не тронет. Я здесь, в твоём теле, на тебе, вокруг тебя; я помучаю, но не обделю, не обижу злым словом, не побью до полусмерти, и со мной ты жив, как никогда доселе». Микки хватался за эту боль, радостно выплёвывал её сквозь удушье, придавленный и счастливый, драл простынь, и пальцы в россыпи веснушек накрывали его беспокойные руки, словно говоря: «Успокойся, ты в моём лоне, ты спасён»... Король, быстро толкнувшись несколько последних раз, просипел что-то ему в затылок и перестал ёрзать, и Микки разочарованно зажмурился. Это он тоже хотел запомнить. Его Величество слез с него и перекатился на другую половину кровати. Сразу же стало холодно и неуютно. — У тебя кровь. Микки заставил себя открыть глаза. Нет, нет, только не это. — Микки, у тебя кровь! Всё же надо было не вестись на поводу у своих желаний и с порога напоить Величество как следует. — Это бывает, Ваше Величество. Ничего страшного. — Ты хворый, что ли? Подтянувшись на локтях, Микки медленно сел, чувствуя на себе пристальный взор. На простыни грязно размазалась кровавая клякса. Между ног липко саднило. Микки так сомлел от прикосновений губ к затылку и шее, что совершенно забыл задёрнуть шторы. Кровь была и раньше, но тогда король приходил под ночь и нетрезвый, не видел ничего и ни о чём не спрашивал. — Ни в коем случае, Ваше Величество, я здоров. Меня регулярно осматривает придворный лекарь. Простите, — пробормотал Микки. Слезши с постели, он придержал порванные подтяжки и оправил задравшиеся панталоны, чтобы король не смущался шрамов на его бёдрах. — Изволите обмыться? Порезы ведь тоже не успел припудрить. С задницы, конечно, не видно, но если король сейчас захочет посетить уборную, нужно будет прихорошиться, а исподнее у Микки лежало в шкафу именно там. Как переодеться, чтобы не заметил уродства? Не отвернёшься задом… Если только сам не развернёт. Какой уж сейчас зад — Микки осмелился поднять голову на мгновение, и его сковал страх. Его Величество, весь багровый со лба до груди, отвернулся и тяжело вздохнул. Нет, только не так; Микки придвинулся ближе, удерживая рваную ткань на промежности, наклонился, расцеловал напряжённые щербатые пальцы: — Простите. Простите, такого больше не повторится. Его Величество отдёрнул руку, и Микки, ожидая удара, невольно втянул голову в плечи. После сладкой боли должна была наступить обычная, после тяжёлого, налитого молодой силой хера — бараний жир; всё шло, как и должно было, всё так. Хорошего понемножку. Альфа злится, тогда боль плохая, а потом альфа ластится — и боль придёт хорошая, светлая, нежная. Но удара не последовало. Вместо этого Микки услышал: — Тех, кто тебя трахает, лекарь тоже осматривает? В лице Его Величества Микки уловил не то злобу, не то страх. — Ты с кем-то был сегодня? — Как же я мог Вас ослушаться? К тому же, утром Вы закрыли меня на ключ. Я не покидал покоев с тех пор, как Вы покинули меня. — Ты же омега, да ещё и падший. Стоило бы ожидать от тебя подлости. Боль плохая, боль злая, обидная. Не то что бы раньше альфы не называли его шлюхой, потаскушкой, драной дыркой — в конце концов, Микки и правда олицетворял все эти эпитеты. Но почему-то слышать это от короля было во сто крат горше, чем от всех вместе взятых альф, под которых клал его Говард. Ничего, пройдёт. Микки умел сгладить. Микки умел сделать как нужно — за это лорд его и ценил. А с королём и стараться не приходилось. Ведь так легко, оказывается, говорить правду. Так легко не льстить, а говорить от чистого сердца! Микки с жаром прошептал, глядя в глаза королю: — Я ни с кем более не ложился, кроме Вас, с тех пор, как Ваше Величество соизволили оказать мне милость. И впредь не лягу ни с кем, кроме Вас. С этими словами он сполз на пол, к ногам короля, взял его руки в свои и снова приложился к ним губами. Король снова бросил взгляд на грязную постель. Шум в ушах глушила только одна мысль: отпихнёт или нет? Когда Микки вновь поднял голову, Его Величество сверкнул глазами и прошептал, глядя Микки в лицо: — Это из-за меня? Надо же, додумался. Казалось, даже гнев свой поумерил. Микки молча моргнул, не зная, что ответить. Врать в лицо, сидя на коленях перед самым красивым на свете юношей, он не хотел и не мог. Правда же была слишком очевидна, но бросить её в лицо королю было бы верхом дерзости. — Почему терпел? У Его Величества были очень красивые ладони: большие, белые, обрамлённые созвездиями коричневых крапинок. Микки было только в радость их целовать, но король выдернул руки: — Эй! Почему не сказал, что больно? Микки снова опустил голову, ещё сильнее съёжился. В голову не пришло ничего складнее: — Я не смел прервать вашу милость. Не то что бы это была совсем неправда. Может быть, полуправда. Микки прикрыл глаза, стараясь быстро что-то придумать; творилось что-то непонятное, доселе ему незнакомое, и каждое слово Его Величества вводило в ступор ещё пуще, чем предыдущее. — Я изувер, да? — тихий шёпот прорезал гнетущую тишину. — Для тебя я тоже изувер? — Нет, нет, что Вы, — ответил Микки, смутно пытаясь понять, о чём речь. Снова взяв его руки в свои — в этот раз неуверенно и медленно, взглядом спрашивая разрешения, Микки ещё несколько раз прикоснулся губами к пальцам. — Такого более не повторится, я обещаю. Но король снова выпутал руки из его ладоней. Наклонившись, погладил его по голове. Даже если бы Микки захотел что-то ещё сказать, то он бы не смог от того, что почти проглотил язык. — Не повторится что? — прошептал Его Величество. — Ты больше не истечёшь кровью? Или не промолчишь, что тебе больно? Микки молча млел от нежности. Большой палец спустился к губам, огладил нижнюю. Губы сложились сами собой — Микки поцеловал подушечку пальца с рыжей веснушкой у ногтя и снова осмелился взглянуть королю в глаза. — Боишься меня? — спросил тот, и его лицо исказила разочарованная ухмылка. — Ненавидишь и боишься, — не то спросил, не то подтвердил он. — Поэтому и молчишь. — Как я могу Вас ненавидеть? — хрипло прошептал Микки. — Вы так добры ко мне. К щекам прилил жар. Ведь это тоже была правда. Ни один альфа доселе не интересовался, больно ему или нет. Микки лет с десяти не терял самообладания рядом с альфой. Микки всегда знал, что сказать, как выкрутиться, где ублажить; теперь же он сидел, словно воробей на шаткой ветке, и сердце так трепетало, что казалось, сейчас вылетит наружу и улетит далеко-далеко — в страну грёз, туда, где нет дворца, господ, альф и омег, дождя и зимы; где есть только Его Величество в простой белой рубашке, хохочущая за ним Принцесса, тёплый ветер, развевающий волосы Сэнди, и Лилит с ребёнком на руках. Что-то такое он и видел вчера во сне. Что-то хорошее, ласковое, как руки в веснушках, и тёплое, как оттенок яркой меди в кудрявых волосах. Микки давно не видел таких снов — а тут приснилось… Его Величество молча разглядывал его и, не прекращая поглаживать по голове, прочёсывал волосы пальцами. Розовые губы слегка подрагивали — казалось, он силился что-то сказать. Вскоре это молчание затянулось. Микки первым решил развеять неловкость: — Изволите вина, Ваше Величество? — Давай, только немного. Поднявшись на ватных ногах, Микки заковылял за резную ширму и открыл шкафчик с посудой и вином. Дрожащими руками подвязав чулки, он начал доставать бокалы и нащупал за одной из бутылок смертельную склянку. Сегодня ещё капельку. Нет, не думай ни о чём. Просто сделай, как сказал Говард, и всё будет хорошо. Мальчишка красив, ласков и добр, но всё равно не жилец, да и король из него неважный. Его покойный батюшка не заставил бы ждать французского посла, даже если бы тот застал его в самый разгар утех. То Микки рассказывала покойница Лилит. Глупое сердце, не бейся так сильно. Глупое, глупое, глупое; Микки прищурился, отмеряя капли. Одна, вторая, третья… Хватило бы одной, но Микки всё держал над бокалом перевёрнутую склянку, наблюдая, как капельки яда падают на донышко. Вскоре склянка опустела наполовину. Микки устал ждать, когда всё это закончится. Устал ждать момента, когда он снова будет спать спокойно в своей постели, иногда развлекать приятных Говарду господ и щедро получать за это. Лорд Говард тоже добрый. Лорд Говард облачит его многострадальную тушку в лучшие одежды и отпустит в поместье верхом, осыпет золотом и сладостями. Что ещё ему было нужно? Да ничего. Разве что слепнуть, глядя на золото кудрей, что обрамляли лицо в рыжих крапинках. Ловить губами эти крапинки на нежных пальцах с большими, округлыми ногтями и мягкими подушечками, и впадать в ступор каждый раз, когда Его Величество прикасался к нему. Потонуть в сладкой боли, слушая приятные сердцу стоны над ухом. — Ты там долго? Склянка замерла в трясущейся руке. На глазах выступили непрошеные слёзы; Микки зло смахнул их, зажмурился и опёрся руками о столешницу. Осталось только разлить вино по бокалам и вынести. Яд этот был безвкусным и действовал не сразу, так что сегодня Его Величество ничего не поймёт, а завтра просто не проснётся, и всё будет кончено, и лорд будет доволен, и вся эта история быстро забудется… — Микки? — внезапно раздалось за спиной, и где-то рядом скрипнул пол. Встрепенувшись, Микки резко повернулся к королю, закрыв спиной бокалы; яд чуть не выпал из непослушной руки, но он быстро пихнул его за край панталон, и Его Величество ничего не заметил. Здесь, за ширмой, у окна в дневном свете было хорошо видно, как осунулось и похудело его лицо с их первой встречи на стрельбище, и как тёмные круги обрамляли болезненно красные глаза. Глядя в эти глаза, Микки подумал, что не сможет. Впервые он не сможет выполнить поручение лорда. Не справится. Подведёт. Не даст умереть Его Величеству. И почему-то его это озарение совершенно не напугало, а напугало то, что он понял вслед за этим. Когда он смотрел в это смазливое, тёплое и доброе лицо, ему было всё равно, что скажет Говард. И более того — что он с Микки сделает. Чуть развернувшись ко столу с бокалами, Микки как бы невзначай дёрнул рукой. То ли треск разбитого стекла, то ли стук собственного сердца оглушил его. Он совсем не ожидал, что тяжёлый бокал из зелёного богемского стекла разобьётся вдребезги — хотел просто смахнуть его на пол, чтобы яд вытек, чтобы извиниться за неуклюжесть перед Его Величеством и оставить бокал на полу, а самому взять новый из шкафа; но вышло так, как вышло, и теперь Его Величество крутился вокруг, рассматривая его голые ноги. — Ты не поранился? — Нет, Ваше Величество, всё в порядке, — пробормотал Микки не своим голосом, разливая вино в целое стекло. Руки тряслись так, что струйки вина плеснули за край, пролились на пол, обагрив осколки и паркет. Король вдруг обнял Микки со спины, положил подбородок на плечо и облегчённо вздохнул ему в затылок. Он застыл от снова захлестнувшего восторга — и, если бы Его Величество не заговорил, разбил бы ещё и бутылку с вином, что задрожала в руке. — А что это у тебя такое на полках? За столом у двух маленьких слюдяных окон углом стояли два стеллажа из красного дерева. Поверху висели подсвечники с горящими свечами. На стеллажах были разложена заготовка под арбалет. Ещё в отдельных, аккуратно огороженных сундучках лежала проволока и замки, и заклёпки, выделанные у кузнеца. — Это будет арбалет. Он ещё не закончен, — объяснил Микки, указав на заготовку. — Я его обтесал и просмолил, и на цевье вот повырезал… Отпустив его, король встал сбоку, обойдя битое стекло, взял заготовку в руки, и Микки едва сдержал разочарованный вздох. Однако, глядя на то, с каким интересом Его Величество разглядывал недоделанный арбалет, он зарделся и залип на веснушчатых пальцах, что нежно трогали позолоту и драгоценные каменья на цветочной резьбе. — Красиво, — пробормотал король. — Где же ты такому научился? Щёки сгорели от похвалы. Микки сдержанно улыбнулся и пожал плечами: — Мой отец был плотником на судоверфи, брал меня в порт с собой. Я насмотрелся, потом помогал… Потом у лорда то тут, то там, если нужно… Во дворце уже ничего не строгаю, только вот себе захотел сделать арбалет полегче и поменьше, чтобы на стрельбище не тянуло руку. Его Величество нахмурился. Его губы застыли в немом вопросе, но вместо того, чтобы что-то сказать, он аккуратно положил арбалет обратно на стеллаж, взял в руки бокал с вином и, кивнув Микки, вышел из-за ширмы. Тот последовал за ним. — Как ты попал во дворец? — вопрос застал Микки врасплох. Он взглянул на короля и понял, что тот мялся за ширмой, силясь спросить именно это. — Это довольно долгая история. — Я ведь никуда не тороплюсь. Ну и вообще, хотелось бы знать, кто ты. — Что Вы имеете в виду? — Ну… У тебя ведь есть семья? — Была когда-то. Отец, мать, братья и сестра. Его Величество многозначительно кивнул, пристально разглядывая Микки, и отпил из бокала — сразу же половину. — Что с ними случилось? — Не знаю, я давно их не видел. — А где вы расстались? Здесь, в Йорке? — Нет, я родом не отсюда… Мы жили в Средиземье, на берегу моря в портовом городе. — Подожди, — король прищурился, — где? — В Средиземье… На берегу Средиземного моря. Там очень тепло, много воды и кораблей. Его Величество произнёс одними губами: «Средиземье…» и почесал лоб, смущённо опустив голову. Микки, едва сдержав улыбку, поставил свой бокал на столик у софы и спросил, указав на камин: — Вы позволите? А то уже вечереет, замёрзнете. — Конечно, — пробормотал король. Пока Микки разжигал камин, чувствовал на себе пристальный взгляд, и умилялся про себя тому, что король стеснялся своего невежества. Ещё одна мысль пришла ему в голову, когда он шевелил дрова: Его Величество очень отличался этим от других альф, с которыми приходилось иметь дело. Другие только и горазды были размазывать по грязной постели непреложные истины из французских университетов, да учить его жизни, и Микки уставал донельзя, слушая их проповеди в блядюшнике после отсоса. Его Величество захотел его слушать — и эта мысль пьянила крепче вина, кое он едва пригубил. Принцесса желала только, чтобы он вещал ей поэмы про неё саму и благородного рыцаря на белом коне — и каждый раз новую. Микки, перечитав ей всё, что было в королевской библиотеке, теперь сочинял их сам и рассказывал ей по дороге на стрельбище. — А Средиземье… Ну, Средиземное море… Оно в середине земли? То есть, где середина всего? — тихо спросил король. — Просто я только одно море знаю, Английское, которое здесь у нас... — Если Ваше Величество покинет Йорк на корабле и отправится в Исландию, то будете плыть на север, в холодное море. А чтобы попасть в Средиземье, нужно плыть из Йорка на юг, преодолеть Английский пролив — он совсем маленький, и так вы попадёте во Францию. По суше в карете доедете до Средиземного моря, дальше — по морю на юго-восток. Так придёте в страну греков и булгар, и ещё разных народов. Там много богатых городов, и ещё есть большая река Дунай… Мой отец однажды плавал по ней. Его Величество слушал, не отрывая взгляда и затаив дыхание; Микки по ходу рассказа бросал взгляды на короля и боялся сесть обратно на софу, чтобы не спугнуть эту картину, от которой у него самого в груди всё трепетало опьяневшей бабочкой. — Там солнце светит почти круглый год, и море совсем не такое, как в Англии — очень тёплое, а за морем живут османы. И правит ими не король, а султан. И вот однажды они по указу султана пришли в наш дом, чтобы забрать братьев на войну. Его Величество, приоткрыв рот, только хлопал глазами и беззвучно повторял за ним названия. Он был королём целой страны и так мало знал о мире, и почему-то Микки стало горько за него. Конечно, во дворце все знали, что Его Величество неграмотный, но одно дело — не уметь читать и писать, что, впрочем, королю не требовалось, ведь и у Фрэнка был секретарь и уйма советников; совершенно другое — вообще ничему не учиться. Такова судьба Третьего Наследника в монаршей семье — до недавних пор он был уверен, что земля плоская на трёх слонах стоит. — Что за османы? — Это басурмане, очень воинственный народ. Они не любят христиан, жгут церкви и дерут непосильные подати с тех, кто живёт на земле, которую они себе отвоевали. Грабят семьи, забирают детей. Братьев и отца сразу увезли, а мать нас с сестрой спрятала в погреб… — Погреб? — Это такой подвал со льдом под крестьянским домом, как темница, только для овощей, картошки и другой разной еды, чтобы не тухла. — Подожди, — снова остановил Его Величество, и в его круглых глазах Микки прочитал полное недоумение. — Ты крестьянского рода? — Да, Ваше Величество. — Никогда бы не подумал. Ты вообще не похож на крестьянина, — помолчав, Его Величество улыбнулся. — Разве что когда чумазый, как сегодня, когда я зашёл, — и он залился смехом, едва не опрокинув на себя вино. Микки показалось, что грудь пронзила тысяча стрел — он впервые видел и слышал смех короля. Тёплый, журчащий и от едва сломавшегося голоса почти мальчишеский, и это поразило его в самое сердце — прямо как в стихах, которые канючила Принцесса. Его бросило в жар, и, силясь не выдать своего замешательства, Микки сдержанно усмехнулся и продолжил: — Но они нас всё равно нашли, когда грабили дом. Забрали и продали французскому вельможе в услужение. Мы быстро от него сбежали, и уже из Франции попали на английский корабль. Мы не знали, что он английский. В наш порт каждый день заходили сотни кораблей, а других портов мы никогда не видели. Вот мы и думали, что все корабли плывут домой. Микки прервался, вспоминая давно минувшие дни. Он совсем забыл лицо и голос сестры; спустя годы её черты стёрлись из памяти, и только каштановый цвет волос и смешные кривые ноги почему-то помнились. Его Величество, казалось, снова задержал дыхание; между бровей снова залегла морщинка. Он не произнёс ни слова во время этой паузы и внимал дальше. — Плыли долго. Скрывались в трюме. Ночью удавалось выйти наружу и достать воды, иногда даже что-то поесть. Но однажды я попался. Меня побили, связали, а утром выкинули в каком-то порту. Я пытался объяснить, что в трюме сестра. На своём, конечно, и никто ничего не понял. Она осталась там, и больше я её не видел. — Как её звали? — Марийка. — Мэри-ка, — коряво повторил Его Величество. — Потом оказалось, что меня выкинули в Дувре. Это порт между Англией и Францией, на берегу пролива, — пояснил Микки. — Я не знал, где я. Прибился к матросам, что-то сделал за грош, вроде бы вымыл палубу и лестницы, уже не вспомню толком. За это они взяли меня с собой в харчевню на постоялом дворе. А там хозяйка увидела. У них со стариком была только дочка… Её звали Лилит. Микки осёкся, сглотнув ком в горле. Имя, которое он давно уже не прозносил вслух, потому что запретил Говард, отозвалось дерущей болью во рту — настолько непривычно оно теперь звучало. — А сына не было, и вот она жалела… Сказала: оставайся у нас. Ну, я от них по-английски выучился… — Сейчас даже не скажешь, что ты когда-то по-нашему не говорил, — тихо произнёс король и улыбнулся. — А дальше что? — Ну, дальше... Я год у них прожил. Следующим летом на дворе остановился лорд Говард. Я носил ему поесть и менял бельё. Он забрал нас с Лилит у хозяев. Они не хотели отпускать, но он пообещал, что пристроит, что будем учиться, и что вернусь потом к ним важным лордом, а Лилит пойдёт замуж за именитого графа. Чуши им наплёл всякой, — Микки ухмыльнулся. — Привёз нас к себе в поместье. Потом Его Величество, Ваш покойный батюшка, оказал лорду великую милость чином, и мы переехали ко двору. Ну и… Всё. Больше нечего рассказывать. Микки пожевал губу, покрутил бокал в беспокойных руках. На самом деле, много ещё чего можно было поведать — но Его Величеству ни к чему такое знать. — А где сейчас эта девушка… Лилит? Микки чувствовал вопрос, повисший в воздухе, и боялся его, как удара, и как только он прозвучал, сердце его упало куда-то в глубь живота и заныло, оставив в груди зияющую пустоту, которую он так усиленно пытался заполнить сладостями и прогулками с Принцессой. — Умерла. Неловкое безмолвие сковало воздух в покоях — лишь крики ворон слышались где-то за окном. Его Величество моргнул, опустив голову, и бросил на него взгляд, полный жалости. Микки терпеть не мог жалость, и ему показалось, если он сейчас что-нибудь не скажет, то чокнется, точно чокнется. Не каждый день приходилось выворачивать себя наизнанку — да ещё и перед тем, от кого всё внутри выворачивалось наизнанку, и получался выворот наизнанку в арифметическом квадрате. Напряжение сдавило голову — даже вино не помогло. — Моя сестра тоже умерла, — вдруг проговорил король. Микки бросил на него быстрый взгляд, и прежде чем успел что-то сказать, король тряхнул головой и произнёс: — Мне очень жаль, Микки. — Не нужно, Ваше Величество… Прошу Вас, — пробормотал Микки, силясь не повысить голос. Думать о Лилит до сих пор было больно, и, словно угадав его мысли, король усмехнулся, глядя ему в глаза: — Вот видишь, это же не сложно. — Что именно? — Сказать, что тебе больно. Микки замялся. Не зная, что ответить, он сказал то, что обычно говорил всегда: — Я учту, Ваше Величество. Король хмыкнул в ответ и уставился в камин. Лицо его раскраснелось не то от тепла, постепенно наполнявшего пространство покоев, не то от вопроса, который он задал после: — Лорд Говард тоже делает тебе больно? Оказалось, Микки так много врал. Никогда ему не было стыдно, а перед королём почему-то было. Почему-то не хотелось врать, украдкой взглядывая в зелёные глаза с отблесками огня в камине. Слова застряли в горле, и Микки прокашлялся, прежде чем ответить: — Лорд Говард мне как отец, Ваше Величество. Он меня вырастил и выучил… — Выучил чему? — Я посещал уроки вместе с его сыном. У нас были французские няни, гувернанты и учителя. — То есть ты умеешь читать? — воскликнул Его Величество, выкатив глаза так, что Микки едва сдержал смех. — Умею, Ваше Величество. — А писать тоже умеешь? — Писать тоже. По-английски, по-французски, на латыни. — Прямо буквами? Прямо как писчие на заседаниях, умеешь? Микки неловко улыбнулся. — Вот это да, — восхищённо прошептал король. — Я даже не думал, что омега может быть таким умным. Микки закусил щёку, чтобы не рассмеяться. Его снова бросило в жар от простого комплимента. Он не помнил, когда в последний раз так рдел перед альфой. Лет в девять? — Я вот к грамоте был не прилежен. Сейчас жалею, — с рассеянной улыбкой проговорил Его Величество. — Матушка не заставляла, да и никто не заставлял, а я ленился на уроках. Не умею даже понять, что в бумагах. Председательница подсунула, а я и подписал… С этими словами Его Величество снова тряхнул головой и посмотрел на Микки. В глазах плескалась грусть. Ага, кажется, вот и оно; осталось только бросить крючок. А думал, раз король заявился не в настроении, то ещё подливать придётся. Но нет — раскраснелся, разболтался. Только направь. — Что-то случилось, Ваше Величество? — и в ответ на молчаливый, по-прежнему грустный взор Микки поспешил пояснить: — Вы сегодня были чернее тучи, когда пожаловали ко мне в покои. Король на секунду зажмурился и, тяжело вздохнув, сполз с софы на пол, откинулся спиной и неё и уставился в потолок. Микки тактично выжидал, и наконец, король выдал длинную, злую тираду: — Через неделю моя сестра выходит замуж за сына Председательницы. Даже если бы я сегодня выяснил, что она невиновна в том, в чём её обвиняют, Королевский суд навряд ли будет разбираться. Потому что из беглого повстанца уже выпытали всё, что нужно. Он тяжело замолчал, переводя дыхание, но Микки, видя, как подрагивают его губы, невольно завис на этом зрелище. — А ещё сегодня я узнал, что мой тесть моими руками убил мою старшую сестру. Микки прошиб холодный пот. Так вот где собака зарыта. Кажется, всё складывалось именно так, как он смутно предполагал. — Казните его? — Я приказал взять его под стражу сегодня. Пусть Парламент разбирается, мне до тошноты противно в это лезть. Жена там, наверное, рвёт и мечет, — злая ухмылка исказила его красивое детское лицо. Вдруг его что-то осенило. Он медленно повернул голову, окинув Микки виноватым взглядом, и добавил себе под нос: — До неё мне тоже нет дела. Пока Микки пытался понять, что стояло за этими словами, король, очевидно, распознал его замешательство, и протараторил: — Представляешь, за целый год не смогла зачать наследника? Проклятое семейство, недостойное, — и впился взглядом в лицо Микки. Прекрасно. Говард наверняка пропердел диван от радости, посасывая ром и хвастая приближённым пэрам в блядюшнике, какой Микки молодец. Сеймура с дочерью уберут с поля — прощайте, наследники, даже если королева беременна — теперь точно не разродится. А Принцессу заставят выйти замуж и родить Председательнице внука. А этот внук, очевидно, поимеет трон — во всех смыслах. Разве мало было таких монархов за всю историю Англии? Микки читал в хрониках, что покойный прадед Его Величества был королевских кровей только по омежьей линии, да и преемника себе народил от омеги-любовника. Сам король навряд ли об этом знал. Он вообще мало о чём знал, поэтому ни о чём и не догадывался. Слишком глуп, чтоб самому допереть, что его разводят. Впрочем, это было на руку. Раз король настолько недалёкий, Микки добьёт дело Говарда. Выйдет ещё быстрее, чем планировал старик. Говард всегда удивлялся его прозорливости; даже несмотря на то, что он никогда не посвящал Микки в детали, тот рано или поздно сам догадывался, что к чему. Так будет и здесь. Разве что… Не сейчас. Пусть Его Величество ещё немного побудет здоров и весел. Пусть ещё хотя бы раз Микки доведётся увидеть его смех. Потом он соберётся с силами и поступит по воле Говарда. Ведь есть ещё время, да и яда ещё предостаточно. А если не хватит, Микки что-нибудь придумает. Теперь ему совершенно точно было ясно, что вся эта авантюра с прозрачной смертоносной жидкостью, похожей на обычную воду, была лишь мерой предосторожности хитрого лорда. Как только Сеймур окажется на плахе, за молодого короля больше никто не вступится, и тогда его хоть режь, хоть четвертуй, хоть казни. А пока хоть так — может, обойдётся без лишней крови и шума. — Фицроя тоже не мешало бы устранить. Его Величество молча нахмурился. В ответ на вопросительный взгляд короля Микки пояснил: — Он в темнице ещё с Революции. Видимо, ваш недостойный тесть оставил его в живых, чтобы использовать в случае, если ему понадобится опорочить Ваше Величество в глазах Парламента. Иначе зачем… — Как это «с Революции»? Я думал, его поймали только недавно. Микки понял, что в попытке убавить Говарду головной боли сболтнул лишнего. Да и не только Говарду — тот всё равно грязную работу спихнёт на него, когда начнётся замес. А он начнётся — учитывая то, что далеко не один Сеймур был причастен к гибели королевы. Это тогда рука руку мыла, а теперь альфа-толстосумы взялись друг за друга — и Сеймур навряд ли бы желал взойти на плаху в одиночестве. — Я имел в виду вообще… Его же постоянно ловят. Он не раз сбегал. Король привстал и снова сел на софу, продрал глаза; казалось, он даже оживился. — Что ещё ты знаешь? Голова пухла от судорожных мыслей. Как удачно всё-таки карты легли. Ведь Сеймур мог первым донести на Говарда, и тогда лорда бы запихнули в башню вместо Принцессы, а вся его челядь делила бы темницу с беглым повстанцем Фицроем. В том числе и Микки. — Ничего, Ваше Величество. Я просто повторил то, что слышал. Тут и там судачат, знаете… — Тогда, может быть, ты слышал, что Фиону казнила королевская армия, а не Повстанцы? — Нет, Ваше Величество, — снова соврал Микки, не моргнув глазом. — Если бы я слышал о таком, я бы постарался Вас в известность, так или иначе… Вот она, привычка — чем дальше завираешься, тем лучше получается себя не выдать. Вот только внутри от этого не легче. Трепет бабочек в груди сгорел и с треском посыпался серым пеплом, оставив за собой горький вкус лжи. Король тяжело вздохнул, почесал голову и задумчиво посмотрел куда-то сквозь него. Интересно, что бы он сделал, если бы Микки рассказал правду? Например, хотя бы то, как под диктовку лорда Говарда писал королевский указ казнить Фиону? Или то, как ещё со времён Фрэнка тщательно выводил размашистые вензеля королевской подписи? Наверное, казнил бы. Сначала, конечно, приказал бы побить. А потом суд, приговор, казнь — и хорошо, если без пыток. Однако Его Величество никогда не узнает. Тихо уснёт в один погожий августовский вечер — и всё. Микки уже решил, что потянет до августа. Ведь пара месяцев всего — пока выдадут замуж Принцессу, пока отошлют королеву в дальний замок и разберутся с её отцом, будет время. И в это время Микки урвёт себе милость Его Величества — ослепительную, тёплую и манящую до дрожи в кончиках пальцев. Пристальные взгляды, полные желания. Мятые влажные простыни. Смех, что разливался кусочками солнца и освещал всё вокруг. Если уж и жена Его Величеству немила, всё это будет для него, для Микки и только — ненадолго. Дело Говарда нисколько не пострадает. Глубокой ночью Микки размышлял так, вглядываясь в спящего короля. Того сморило, и Микки успел тихонько обмыться в уборной. Травяной сбор охладил ранку в заднице, но жир, который Микки нанёс следом, защипал так, что он аж согнулся. Сильно Его Величество в этот раз жопу разворотил. Наверное, ещё хуже, чем в первый. Тогда дырка хотя бы не была опухшей, а после нескольких пробитий королевской во всех смыслах елдой она просто не заживала. Тем временем виновник бед с задницей мирно посапывал на боку, лицом к Микки; казалось, ещё чуть-чуть, и возьмёт палец в рот. Микки усмехнулся своим глупым фантазиям. Король спал в его постели, и так сладостно в этом сне вздымалась его грудь, что хотелось выть. Кто пододвинулся первым, он в полудрёме так и не понял. То ли сам Микки, осмелившись дотронуться до светлого лика Его Величества, придвинулся ближе, чтобы удобнее было смахнуть упавшие на лоб кудри. То ли король, проснувшись от его прикосновения, соблазнился во второй раз. Да это было и неважно. Важно было только то, что в полутьме спустившейся в покои ночи король промахнулся с поцелуем — и пару раз мазнул его мягкими, чуть влажными губами в нос. Микки едва ли когда-то думал о душе. Всё это были сказки для церковников, монашек и короля, про которого он слышал, что тот не вылезал из-за молитв. Но теперь он узнал наверняка, что душа есть — иначе что, кроме неё, могло так самоубийственно полыхать внутри, встречая нежданное счастье? Что, как не душа, двигало его разморенное тело в объятия Его Величеству так яростно, что Микки забыл о том, кто он такой? Не помня себя, он прижался к Его Величеству, бездумно открыв рот и подставив лицо неумелым поцелуям, что сыпались на него то в щёку, то в подбородок, то наконец-то в губы. Король с рыком навалился, искусал ему губу до крови и подмял его под себя так, что Микки почти задохнулся. Хватая ртом нагретый от камина воздух, пока сильные руки щипали его тело, он стонал не то от боли, не то от наслаждения. Та грубая ласка была лучшим, что происходило с ним за всю его жизнь. Его Величество был лучшим альфой, и плевать, что дурачок, плевать, что без пяти минут мертвец — ласковый, красивый, приятно пахнет и нравится, нравится, нравится… Микки нравилось, потому что это был Его Величество. Нет, даже не так. Микки нравилось, потому что это был красивый рыжий мальчишка, в которого он был влюблён. И этот нелепо ластившийся юноша, как следует намяв его бока острыми локтями, искусав подбородок и уши, лёг у Микки между ног и властно раздвинул их. Впервые Микки желал, чтобы альфа взял его. Но вовсе не потому, что мать-природа дала добро. У Микки внизу не ныло и не чесалось даже наедине с собой — к семнадцати годам у него ни разу не было течки; Говард, бывало, обзывал его бревном. Просто Микки нравилось, что Его Величество наслаждался им. Ему хотелось, чтобы Его Величество наслаждался им, чтобы не мог думать ни о чём более, чтобы рвался в его покои, свирепо метал его по постели кусачими поцелуями, отчаянно стонал и тёрся всем своим неуклюжим телом. — Тебе снова будет больно? — Не будет, Ваше Величество, — выдавил Микки шёпотом. — Всё уже прошло. Хорошо, что догадался, пока король задремал, погасить свечи на ночь. Под покровом ночи не было видно ни чинов, ни срама, и Микки не боялся, что король, взяв его спереди, увидит его секреты. Ни к чему Его Величеству видеть уродство голого тела — вдруг расхочет, отвратится и больше не придёт. Теперь оказалось, что при свечах король увидел бы ещё и слёзы. Вжавшись всем телом в короля, обняв его крепко ногами и руками, Микки вглядывался в чёрное пятно балдахина, что трясся и пыхтел от толчков, напевая любовникам свою пыльную колыбельную. Бесконечные ручьи струились по вискам, затекали в уши и мочили подушку, и он не знал, как остановить их. Сбитое напрочь дыхание у него за ухом стало ещё прерывистее, попа заныла, но так жарко и мокро, что Микки и не пикнул. Пусть Его Величество выльется в его плоть, вырычит свою ярость, пусть хоть разорвёт его на кусочки прямо на ложе — Микки стерпит. Ибо не было ничего слаще, нежели ласка Его Величества, и Микки ясно понял в ту ночь, о чём трубадуры слагали тысячи песен. Молодой король быстро заснул; Микки же выбрался чёрным ходом на террасу и долго вглядывался в ночное небо. И несбыточная мечта его, глупая и задавленная, пролилась солёной горечью на дрожащий в руках пузырёк яда — и высохла, оставив за собой лишь напрасную тоску и очередную бессонницу.