Королевство

«Возлюбленные! будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рождён от Бога и знает Бога» (1Ин. 4: 7)

      Утреннее солнце заливало смотровую площадку в восточном крыле дворца. Иен стоял у каменной ограды и смотрел вдаль, на другую сторону крепости. Там возвышалась давняя, почти завершённая стройка. У храма, который начал возводить ещё его дед, тут и там суетился рабочий люд: кто-то таскал воду, кто-то краску, кто-то усердно забивал доски в строительные леса у самого шпиля. Величественный и недосягаемый, как сам Господь Бог для грешной души, этот шпиль, казалось, норовил проткнуть грозное небо. Дул сильный, холодный ветер. Вот-вот пошёл бы дождь, но Иен не уходил, и свита толкалась тут же. Скоро новый храм Божий откроет для него свои двери. Скоро Принцесса в этом храме станет за мужем, обратив свои помыслы в предназначенное ей Богом русло. Скоро Всевышний, увидев его рвение, снова заговорит с ним, и будет великое счастье молиться в этих стенах, что не помнили его гнусных признаний, злых слёз и круговых метаний от капеллы к распятию. Иену становилось легче только от одного взгляда на горделиво молчащие колонны, что плавно уходили в величественные своды. На скульптурных барельефах выступала Дева Мария. Она держала младенца Иисуса в руках и внимала ангелам, нёсшим её по небу. Как искусно были выделаны крылья этих ангелов, как благостно взирала Мария на крепостные стены! Ни один повстанец не пройдёт сквозь них, ибо — Иен был уверен — обратит Святая Богоматерь их мерзкие тела во прах, стоит только им взглянуть на красоту Дома Божия. А какой хор там будет! Иен прикрыл глаза и улыбнулся, представляя себя стоящим перед юными певцами славы Господней. Иен сам выберет лучших из лучших, и ангельские голоса будут ласкать слух, отпоют его тоску по счастливым временам, где были живы мать и сестра, выпростают дурные мысли об униженной жене из истерзанной души его, заберут грешные чаяния о развратном омеге, что мешал пройти путь божеский… И вот Иен снова думал о нём. Когда-то давно, будучи ещё неразумным ребёнком, он спросил матушку, что такое грех. Матушка объяснила, что грех — это плохой поступок, за который нужно покаяться перед Небесным Отцом. Не гордись, не переедай с нянечкиных рук, не жадничай сестре, не завидуй брату, не унывай, когда отец не разрешит тебе войти в кабинет вместе со всеми. Не рукоблудничай. Не рукоблудничай, кому говорят!.. Сто поклонов Распятому Спасителю и три дня читать вслух «Приди, Дух Животворящий». Тогда Иен не знал, что такое прелюбодеяние и как оно тяготит душу. Тогда он даже не представлял, насколько сладкой может стать эта тяжесть. Совсем не та, что от короны — не та тяжесть, что давит на сердце и опустошает нутро. Камень на душе — большой и сахарный. Вместе быстрее скушать. Микки ведь любит сладкое… Микки был очень хорош собой. Красота его уже не казалась дьявольски смазливой, а учтивые манеры и обходительность добавляли ему преимущества перед истеричной Женевой. Он редко поднимал глаза, но когда всё же поднимал, в его глазах светилось что-то, что Иен не смог бы описать словами. Что-то пронзительное, меткое, что-то, что он редко показывал, но что читалось между строк в каждом движении его маленьких изящных пальцев, в каждом вежливом кивке. Прошлой ночью Микки поведал ему, что хлеб, оказывается, не растёт на деревьях, а печётся в жаркой печи из «муки»; мука толчётся из зёрен, которые летом растут на «колосьях» в поле, а колосья эти вырастают из таких же зёрен, которые крестьяне сажают в землю по весне. А ночью перед этим он пел ему на французском, потом успокаивающе бормотал сказки, перескакивая с английского на какой-то грубый, неотёсанный, словно деревяшки у него на полке, язык. Иен приоткрывал глаза и видел, как порхают его ресницы, как блестят тем самым пронзительным блеском глаза, как срываются с губ слова, которых он не знал, готов был часами слушать, разинув рот. Микки выбирал слова попроще, чтобы объяснить, почему день сменяла ночь, чем куётся железо и где кончается земная твердь. Иен слушал, и всё это врезалось в его разум, наполняло сны красками, будоражило кровь. То, что он видел, отнюдь не вязалось с образом глупенького омеги, которым стращал в детских играх его брат. Лип притворялся волшебником, что обращал его в неразумную омежку за непослушание, и обзывал развратным омежкой, когда матушка жаловалась отцу на его ночное бдение. Микки был другим. Микки рисовался ему снежной клубникой, всадником в перьевой шали, хохочущим священником — всем, чего Иен никогда не видел и о чём бы даже не подумал, но что всплывало во снах, в странных мыслях, настигающих его за беседами с омегой. Казалось, ещё день — и он признается, что умеет седлать медведя и говорить по-варварски. Впрочем, последнее он действительно умел. Всё это смущало, вводило в замешательство, страшило и в то же время приятно покалывало где-то в середине груди. И не только там. Потому что были ночи. Боже! Те жаркие летние ночи, при одном только воспоминании о которых захватывало дух! Иен молился впустую — не стремилась мысль к божественному свету, не искала благословения Небесного отца, только рисовала постыдные образы, заставляя много раз чертыхнуться, прежде чем завершить очередной монолог к Богу. Иен закрыл глаза и мечтательно зажмурился, вспомнив прошлый вечер. Из счастливых грёз его вырвал голос епископа Кранмера. — Ваше Величество. — Святой отец. — Наконец-то богоугодное дело ваших прадедов близится к завершению. — Да, — коротко ответил Иен и, устремив взгляд на горизонт, задумчиво добавил, — Надеюсь, в сём Доме Господнем я обрету душевный покой. Кранмер многозначительно промолчал. Когда он открыл рот, Иен озвучил давно мучившую его мысль, и они заговорили одновременно: — Я пришёл поговорить насчёт Вашей супруги… — Я хотел бы исповедоваться перед вами… Кранмер прищурился и быстро подхватил: — Полагаю, мы с Вами хотим говорить об одном и том же. — Откуда вы знаете? Королева сказала? — Ваше Величество, простите за мою прямоту, но во дворце на каждом углу говорят о разладе в Монаршей чете. А то, как Ваше Величество обошлись со своим тестем, только укрепило слухи. — Вы осуждаете меня? — разочарованно воскликнул Иен. — Я не могу осуждать Вас за решение отстранить герцога от государственных дел. Однако, Ваша супруга — редчайшей чистоты женщина, и Бог видит вашу несправедливость по отношению к ней… Будучи уважаемым святителем и семейным духовником в третьем поколении, епископ Кранмер обладал почти исключительным правом вмешаться в спор между представителями монаршей семьи. Много раз он мирил пьяницу-отца с истеричной матерью, уставшей от его фавориток и побоев. Много раз он спасал самого Иена с матушкой от отцовского гнева, укрывая их в стенах Дома Господня. Такое случалось на именины, например, или на Рождество, когда многочисленные родственники собирались за одним столом, и Фрэнк непременно припоминал Монике, от кого она понесла; тогда и в неё, и в Иена летели вилки, ножи, кубки с вином, подсвечники и всё, что ни попадалось под руку. Однажды на Рождество, стоя перед Кранмером на коленях, пока из-за дверей храма кричали королевские жандармы, десятилетний Иен между молитвами слёзно пообещал Богу и епископу, что ни за что на свете не станет прелюбодействовать. Ведь одно горе от гнусного греха; горе, что матушка оступилась, спровоцировав отцовскую ярость, и горе, что в итоге на свет появился он сам. Разве не лучше было бы, если бы никто, кроме Небесного Отца, не знал о её прегрешении? Спустя пять лет Иен сам изменял жене, будучи не в силах совладать с собственной похотью, и не представлял, как можно жить в целомудрии по закону Божьему, когда очаровательный омега соблазнял его каждый день. Ни одного завета, данного в тот страшный вечер епископу, Иен не сберёг, а теперь об этом судачил весь дворец. Стыд обжёг его лицо жаром; не дожидаясь ответа Кранмера, он взял его холодную старческую руку и с мольбой прошептал: — Что мне делать, святой отец? Как мне сопротивляться дьяволу? — Молиться и только молиться, сын мой. — Молитвы не спасают. Давно уже не спасают. Кранмер покашлял, подбирая слова. — Вы же знаете, что Бог милостив и прощает нам… — Святой отец, невозможно, чтобы Бог простил мне моё грешное существование, если Он не говорит со мной, как раньше. И я уверен, что не заговорит, пока я не перестану грешить так страшно. Но как перестать, я не знаю. Каждую ночь я делю ложе с омегой. Ноги сами ведут к нему, и я отдаюсь в объятия греха, и наслаждаюсь этой мерзостью, а наутро жалею — и так изо дня в день. Кранмер посмотрел словно сквозь него. Старческие глаза мутно заблестели. — Дьявол коварен и ведёт Вас своими тропами. Но Вы должны сопротивляться, Ваше Величество, — он слабо сжал руку Иена. — От того, сколько в Вас от Бога, зависит судьба всего королевства. Могу я сказать Вам откровенно? — Я буду благодарен за вашу откровенность. Говорите то, что думаете. — Ваш покойный отец, упокой Господь его душу, тоже был падок на омег. Интрижка с омегой — это дело такое… — Кранмер пожевал высохшие тонкие губы, подбирая слово. — Житейское, если хотите. Иена неприятно кольнуло. Он вспомнил слёзы матери и проклятия, которыми та осыпала Фрэнка. Когда Иен, будучи совсем юным отроком, дал обет не нарушать заповедь о верности, он думал и о ней тоже. Епископ продолжал: — Однако это чревато излишними хлопотами. Омега — плодородная почва, но так как законный союз с каким бы то ни было омегой в английском королевстве невозможен, как он возможен, например, во Франции, то наследовать трон от Вас будет некому. — Вы же не могли подумать, епископ, будто бы я хочу вступить в брак с омегой? — криво усмехнулся Иен. — Я лишь прошу у Вашего Святейшества совета, как противостоять соблазну. Епископ снова прищурился, и в уголках его глаз и губ заиграла насмешка. — К слову пришлось, сын мой. Я лишь желаю, чтобы Вы, как наместник Божий на этой земле, понимали свою ответственность перед королевством, вверенным Вам Богом. Разумеется, Ваша доля грузна, тяжело держать такой вес на плечах и ни разу не оступиться. Однако всему есть предел. Осознав его, Вы найдёте ответ на вопрос у себя в душе. Иен размышлял над словами епископа, хмуро глядя на стройку. Тучи сгустились ещё больше, и ветер сильными порывами задул в лицо, мешая вздохнуть. Рабочий люд у храма кучно возился с большими валунами, укрепляя подпорки под строительной лестницей. — Но это всё лирика, — вздохнул епископ. — Теперь я бы хотел о хлебе насущном, так сказать… Иен недоумённо заморгал в ответ. — Председательница Парламента может затребовать права на престол в случае, если вы не оставите наследников. — Этому не бывать. Она незаконно рождена моим отцом не от моей венчанной матери. — Резонное замечание, сын мой. Однако, если Ваше Величество продолжит размениваться на омег, то боюсь, её поддержит Парламент. Лорды благосклонны к ней — Вам это известно не хуже, чем мне. Поэтому я настоятельно Вас прошу вернуться к законной супруге. Вы же не хотите, чтобы у Вашего будущего принца были соперники? — Их не будет, — пробормотал Иен. Мысли путались; хотелось всё отрицать и накричать на святого отца, чтоб шёл вон. Уважение и память о его доброте в ту страшную ночь не дали ему этого сделать, и он застыл на месте, силясь не выдать своего раздражения. Казалось, епископ это увидел, потому как произнёс: — Ваше Величество, я знаю, что у вас чистая душа и хорошие помыслы. Вы терзаетесь грехом и силитесь отогнать искушение. Но я уверяю, для Вас нет ложа лучше, чем с женой во Боге. Ваша преданность святой вере вознаградится. Мало построить храм Божий, нужно усердствовать в молитвах… Кранмер не закончил говорить. Речь его оборвалась, и они оба замерли, глядя на стройку. Несколько рабочих держали крест, пытаясь водрузить его на шпиль. Вдруг один из них — не то от порыва ветра, не то по неуклюжести — оступился и повис. Крест покосился, порвался трос. Раздались крики; по проложенным вокруг шпиля доскам люди полезли вверх, силясь удержать тех, кто рвал руки о верёвки и катился по крутому склону. Но это им не помогло, и огромный увесистый крест, блеснув позолотой в яркой вспышке молнии, упал прямо на рабочего, снёс его с перекладины, за которую тот держался из последних сил, полетел вниз и с глухим звуком раздавил человека о землю, как какую-то букашку. Голова его размозжилась, и кровавый ореол залил брусчатку под ней, разросся густой алой лужей до самых дверей Дома Божьего… Иену стало плохо. Слух его продирался сквозь тот же бесконечный шум в ушах. Прямо как в детстве, когда нянечки купали их с братом в огромной кади, и они игрались, то уходя под воду, то выныривая на поверхность. Тогда он мог вынырнуть в любой момент, а сейчас вода сомкнулась над головой на бесконечно долго, и как бы он ни стремился к спасительному воздуху, всё было тщетно. Сквозь толщу воды, которой становилось всё больше и больше, он смотрел вверх; наверху охала свита, а над свитой рычало грозовое небо, и морская пена наводнила рот, мешая вздохнуть. «Ваше Величество», — ухало где-то наверху. «Разомкните зубы, Ваше Величество». «Зовите лекаря». «Помогите». Всё та же кровь, всё тот же страх; казалось, вот-вот — и эти искажённые ужасом рты, распахнутые глаза и холодные сухие руки тянут его вглубь. Иен дрожал, сидя на испуганном коне, что топтал копытами груды тел, над ухом жужжали стрелы; голоса слились в гул и лязг мечей вокруг, а глаза застилал дым, и казни египетские рушились на его тяжёлую голову одна за одной: голод, холера, война, сестра, повстанцы, омега и грех, грех, грех. Крест летит вниз — но не на рабочего, а на него, короля Англии, крест бьёт по голове, крест превращает живое тело в кровавую кашу… В следующую секунду — или минуту, или час, или, может быть, день — Иен помнил себя лежащим в своей постели. Вокруг него суетились слуги, лекари, жена и епископ, но не было среди них ни одного, кто мог бы ему помочь. Он дышал, пил и ел с ложки, а внутри зияла бесовская чернота. Бог злился на него. Бог перестал его любить. Той ночью, едва придя в себя, он полз к распятию Христову, не слыша причитаний служанок, и закрылся в молитвах, и каялся до самого утра — и решил, что будет так, пока душа его не выздоровеет, пока не придёт к божественному свету, возродившись изо праха фениксом, пока не отринет любую мысль о сатанинском искушении.

♚♚♚

Ленивое предгрозовое солнце бросало скупые лучи в прохладу комнаты, перебирало золото лепестков на цевье арбалета. Микки проверил тетиву из бычьих сухожилий — крепкая, однако. Закинув арбалет к себе на плечо, вставил стрелу в паз и прицелился в окно. Этот был гораздо удобнее, нежели тот, что у Принцессы. И стрелять из него тоже было гораздо удобнее — наверняка он попал бы тогда в жёлудь… Вот такой арбалет, котомка на плечо, горсть колечек зашить в подкладку корсета — и наутёк. Не ему, конечно, а Принцессе. Микки знал все чёрные входы и выходы из дворца, все лазейки, где стражи не было, все места, где они были, и все закутки, где могли случайно оказаться. Принцесса так и не ответила ни на одну его записку, что он написал ей после своего визита. А ведь могла бы уже с Сэнди скакать по лугам или сидеть себе спокойно у другого брата во Франции. Микки и сбежал бы с ней, наверное, но не мог. И вовсе не потому, что боялся оставить Говарда. Всё, что он испытывал к своему старику, рассыпа́лось в прах перед светлым ликом Его Величества. Ночами он лежал на холодном полу и не дышал, ожидая заветного стука в дверь. Выл, сжимая в руках ненавистную склянку, и, сидя в кадушке, уходил с головой под воду. Просыпался от кошмара в холодном поту и засыпал только под утро, содрав ногти о глупую библейскую резьбу на спинке кровати. Как он ждал! Как он хотел быть с Его Величеством подольше! А время утекало сквозь пальцы; вот уж раздался июль, и каждый день шли грозы, и очередной бессонной ночью Микки смотрел в чёрную пустоту окна, что то и дело вспыхивала молниями. Молнии упадут и на их головы. Выхода не было; бежать король не смог бы при всём желании, ведь лицо с портретов знала каждая собака. Усидеть на троне ему тоже не дадут, хоть десять младенцев королеве заделай. Говард не пойдёт на попятную, Говард добьётся своего — тем более что в союзниках у него, очевидно, была Сэмми. Ещё немного — и всё решится. Микки медлил. Микки избегал лорда и ходил в блядюшник трезвым, чтобы вовремя спрятаться, когда тот ступал на порог. Всё ради того, чтобы выиграть время. Это было единственным, что он мог выиграть. Единственным — и в то же время лучшим. Потому что время с Его Величеством стоило больше, чем вся его жалкая жизнь. Король уходил, и Микки, обкурившись травы, бился башкой о стену. «Да что с тобой? Да приди же в себя», — увещевал он внутри кого-то, кто уже давно не внимал его просьбам. Стоило королю появиться на пороге — и Микки терялся, забывался волшебной сказкой, что цвела в нём вопреки тому, как он её давил; цвела и тогда, когда он крался в блядюшник, ловя на себе завистливые взгляды омег. Блядюшник был средоточием сплетен. Там все всё знали, и Микки отправился туда, чтобы выяснить, почему Его Величество так долго его не навещал. Сидя с каким-то графом на красном бархатном диване, он делал вид, что занят вином, а сам вполуха слушал про то, что Его Величество болен и что, скорее всего, осталось ему недолго, ибо с тех пор, как с новой церкви полетел крест, всё своё время он проводит в молитвах. Граф потрогал его за коленку, и Микки вскочил с места и проворно улизнул на чёрную лестницу. Той ночью он снова не спал. Наутро, приодевшись и подкрасив губы, Микки накинул плащ с капюшоном и выбрался из дворца, показав стражникам кольцо с вензелями Говарда. Его легко пропустили, и Микки отправился к крепостным стенам, у которой стояла маленькая церквушка с одним шпилем, где проводили время в молитвах остатки монаршей семьи. Пока над новым храмом корпели рабочие, король пропадал там. Затаившись в кустах, Микки прождал до самого вечера. Наконец, спустя несколько заунывных многочасовых проповедей, что доносились из-за решетчатых окон, двери распахнулись, кто-то подал руку выходящему, и в толпе свиты Микки разглядел рыжую голову. Чуть высунувшись из-за угла, он окликнул короля: — Ваше Величество! Толпа развернулась, вместе с ними и король медленно обратил на него свой взор. Микки отвесил поклон, и за секунду до того, как опустить голову, он разглядел лицо Его Величества. Микки поразило, как он переменился. В потухших глазах тлели злые угольки. Осунувшееся лицо сжалось в кулачок, проступили скулы. Согбенный и похудевший, он опирался на трость, слегка шатался и тяжело моргал. — Что ты здесь делаешь? — Могли бы мы поговорить наедине? Свита шепталась за спиной, бросая взгляды отвращения и смешки. Король вспыхнул. Может, ему было стыдно, что запятнал себя позорной связью? Многим альфам, с которыми спал Микки, было стыдно. Но ведь Его Величество не такой. Просто время тяжёлое. Или свита надоела, вот он и злой. Или яд так действовал. Иен тряхнул головой, и свита, переглядываясь, отступила задом по тропинке. Одна дама бросила на Микки скабрезный взгляд. Его Величество, стоя на месте, процедил: — Что тебе нужно? — Вы долго не навещали меня, и я забеспокоился, — произнёс Микки, сделав несколько шагов вперёд. Король отступил назад, избегая его взгляда. Большим пальцем он дёргано оглаживал золотой набалдашник трости. В душном летнем воздухе повисло молчание. Король наморщил веснушчатый нос, и ноздри его зло раздулись, нижняя челюсть выступила, потемневшие глаза заблестели. Микки сильно встревожился. — Ваше Величество чем-то недовольны? — Больше не ищи меня. И я… Больше не буду тебя искать. И приходить тоже не буду. Сердце тоскливо шмякнулось куда-то в живот. Нет, он не мог узнать про яд; что же его так переменило? — Могу я узнать причину? — выдавил Микки. — Чем я расстроил Ваше Величество? — Я потерял веру рядом с тобой. Ты грязный и бесчестный… Тебя много раз видели в недостойном месте. Ты не ходишь под Богом, ты Ему противен, и я стал Ему противен, когда поддался твоим чарам. Микки не сдержал разочарованного вздоха. Протянул руку к исхудавшему лицу, попытался заглянуть в глаза, но король отпихнул его и отступил ещё дальше. Точно кто-то надоумил. Сеймур, что сидел в каком-то ссыльном поместье у чёрта на куличках, не мог. Церковник, что ли, ему уши запудрил? — Ваше Величество, я правда не понимаю, — выдохнул Микки, едва узнав собственный голос. Мысли путались; через мучительно долгие несколько секунд он услышал тихое: — Задумайся, как ты живёшь. Бог и так уже карает тебя кровью, покайся перед Создателем в своей распутности, — с этими словами Иен натужно развернулся и заковылял прочь, к свите, что ждала его поодаль. Нет, не может так всё кончиться, или… Может, может и хуже, но не сейчас. Ещё чуть-чуть. Хоть день, хоть час, хоть минуту его милости… — Я ведь только Вас люблю, — сорвалось с губ. Его Величество резко остановился, развернулся, глядя на Микки во все глаза. Оторопь в его взоре сменилась гневом. — Простите. Простите, — забормотал Микки, уткнувшись взглядом в серую, покрытую крапинками мороси брусчатку, и, зажмурившись, прикинул про себя. Если бы король обо всём узнал, Микки сейчас уже стоял бы перед виселицей, в лучшем случае вместе с Говардом трясся бы в карете по пути в отдалённый замок. Значит, ничего страшного — пока. Просто июль, духота, гроза… Яд. Ему плохо и, наверное, больно ходить. Любой бы злился, ведь так? А тут ещё и храм этот. Шутка ли — крест свалился под конец стройки. Веруны такого боялись — им всё на свете гнев Божий. — Уходи и не попадайся мне на глаза. Его Величество отдалялся. Смешная сутулая спина тряслась с каждым шагом на левую ногу. Судорожно пытаясь что-то придумать, Микки в отчаянии сорвался с места, схватил короля за рукав и с жаром прошептал: — Хочешь, отсосу? Король застыл на месте. Мутные глаза его неморгающе уставились на Микки. — Иен, — тихо произнёс он. Мягко развернув короля к себе, погладил по груди, украшенной монаршей цепью. Кольцо Говарда с топазом зацепилось за переплетение фигурных золотых узлов, чиркнуло по круглому изумруду между ними, слегка оцарапав поверхность камня. Микки отдёрнул руку, но Его Величество, казалось, даже не заметил. Он по-прежнему молча пыжился, впившись в Микки нечитаемым взглядом. — Тебе же нравится, когда я беру в рот, Иен, — рука Микки спустилась вниз, огладила промежность Его Величества. — Хорошо ведь было? Король очнулся, взгляд прояснился, и глаза его, широко распахнутые, зелёные, обрамлённые рыжими ресницами, словно изумруды в тоненьких переплетениях золота, завороженно воззрели на Микки, прямо как прежде. Вместе с затвердевшей выпуклостью под королевскими бриджами Микки ощутил и свою власть. Он знал, как действовать на альф, и не мог прогадать. Даже самого хмурого и разозлённого альфу можно было расположить к себе по щелчку пальцев. Будь улыбчивым, брось взгляд из-под ресниц и поведи плечом — и он поплетётся к тебе в постель, как козёл на верёвочке. Смотри похотливо, шепчи томно, обтяни задницу чулками так, чтобы на ней остались красные полосы от подтяжек, и, конечно же, раздвинь ноги по первому его слову, а если ещё и отсосёшь пару раз, то заплатит столько, сколько захочешь. Сделает всё, что захочешь. Подобреет и даже простит оплошность, если, стоя на коленях, всё ему расскажешь… — Я всё сделаю, всё что захочешь. Каждую ночь буду сосать, только прикажи. Вылижу тебя везде. Посажу тебя в кресло, налью вина и буду стоять всю ночь на коленях. Пойдём со мной, м-м? Едва он успел договорить и поймать взгляд короля, как тот отшатнулся и наотмашь огрел его пощёчиной. То ли от королевской силы, неясно откуда взявшейся в худом мальчишеском теле, то ли от неожиданности Микки грохнулся на землю, пропитавшуюся влагой за несколько дней дождя. От удара он на секунду оглох; щека вмиг сгорела. Глядя на испачканную влажной землёй руку, Микки приложил её к горящей щеке и с досадным сожалением подумал: как жаль. Такой грязной рукой к Его Величеству не прикоснёшься. Так испачкавшись, не задержишь на себе его взгляд. — Как ты смеешь, бесстыжая погань, так обращаться ко мне? — Ты ведь разрешил мне… — Не смей больше произносить моё имя, — прошипел король через плечо. — И не приближайся ко мне, если не хочешь на плаху. Проливной дождь окропил землю. Его Величество, закрывшись свободной от трости рукой, поплёлся к свите, под сень деревьев. Микки оставалось только взирать ему вслед.