Сборник имейджинов

au. С тех пор, как ей снова разрешили пользоваться заточенными карандашами и бумагой, он у неё стал выходить явно лучше: глаза его стали выразительнее смотреться на белых листах; каждая косточка на руках красивых была правдоподобна... И, главное, что он это заметил, непременно заметил, ведь, когда он в очередной раз посетил Т/И взгляд его неожиданно прошёлся по стенам её комнаты. А ведь обычно не смотрел. Обычно он лишь, зевая, думал, что здесь, на стенах этих, везде он: тут руки его в красках на холстах, висевших на гвоздях, которые вбивали не меньше трех часов, пытаясь убедиться, что Т/И не сможет их выдернуть; тут глаза его с красными пятнами под ними на плотных салфетках; тут его полные портреты. Обычно он устало улыбался, не глядя на стены, и вспоминал, как передергивало его от их вида раньше: ещё тогда, когда он только начинал нравиться ей. — Рада карандашам и бумаге? — слегка улыбается Арсений, изнеможденный долгой сменой, и его добрые уставшие глаза, дублированные на каждом бумажном носителе в этой комнате, защелкиваются на девушке: она полу-лежит на старой пружинной кровати, которая легко поскрипывает под телом, и улыбается, штрихуя что-то в блокноте. Попов ждет ответа три секунды, а потом шумно выдыхает, взмахивая бумагой с именами его пациентов. Он озирается: на столике ближе к двери стоит неисправный проигрыватель без иглы с пластинкой, на которой тоже его лицо: Т/И рисовала его, ожидая пока родители снова перечислят в больницу деньги на её лечение и холсты. — Я не люблю краски, — зачем-то произносит Т/Ф. Она говорила это и вчера, когда он приходил, и даже сегодня утром. Арсений уже знал каждое её последующее слово. — И на холстах рисовать неудобно. А папа просил рисовать на них. А мама говорила, что я в любом случае красиво рисую. Т/И неожиданно подняла глаза, и Попов почувствовал себя неуютно, как в тот день, когда он увидел первый рисунок, украсивший серые стены... Т/И улыбнулась ему и прижала к себе блокнот, подаваясь лицом вперед. Она всегда так делала, чтобы ещё лучше изучить своего доктора. — Галя сказала, вам предложили стать главврачом в другой больнице, — сказала она тихо, будто бы не собираясь делиться этим секретом. — Да, — неуверенно улыбнулся Арсений, хлопая себя по колену. Нервы сейчас почему-то зашалили. — Тогда я умру, — тихо и убежденно заявила Т/И, смотря точно ему в глаза. — Непременно умру, — шепнула она. — А как же жить без вас? Она резко повернула голову вправо, осматривая стену, потом влево и потом снова на Арсения. Взгляд её был пустой, словно в нем и было одно только убеждение, что она умрет. — Нет, это так ужасно! — заявила девушка, пока врач пытался искать взглядом её карандаш на постели. — Ужасно! — она всплестнула руками, выкидывая блокнот, и Арсений тут же подобрал его с пола: пружины. — Ужасно! — воскликнула она со слезами в глазах, и Попов нашел карандаш рядом с её коленкой, на которой уже красовался один маленький, но глубокий шрам. — Ужасно! Т/И будто бы не замечала его, даже того, как Арсений перегнулся и хлопнул по кнопочке рядом с кроватью. — Ужасно! Уже передав Т/Ф санитарам, смерив Галю, вбежавшую с ними, недовольным взглядом, Арсений замер у закрытой двери. Т/И всё тише повторяла одно и то же слово "Ужасно", и мужчина сам понимал, что всё ужасно. Он — целиком и подетально — в её стенах; она — целиком — в его голове.