Чувствуй

Гарри в этом плане абсолютно бесполезен. Серьезно! Сейчас, покидая штаты, он с горечью понимает, что будет чувствовать себя гавайскими шортами на вершине Эвереста: бес-по-лез-но. Он будет ощущать себя третьей конечностью в доме своего старого друга, который любезно согласился приютить его в новом городе до неопределенного срока. Лео был абсолютно не против, услышав отчаяние Гарри на том конце провода. Еще бы этот патлатый не согласился! — Лео, дружище, — счастливо улыбается Стайлс, сталкиваясь грудью с черным братом, чей ярко-желтый спортивный костюм играет с темной кожей в самом отстойном контрасте. — Отпусти меня, или ты свернешь мне шею! — уже дико орет Гарри, пытаясь отцепить от себя друга, как настырную пиявку. Перед ним тут же возникает яркая белоснежная улыбка, и… всё-таки Лео — красавчик. Даже с этими своими лампасами по бокам. В его носу кольцо, в руке — ключ от байка, а внутри — этакий коктейль из вселенской радости, необъятного ума, алкоголя и исключительной невезухи в личной жизни. Чемоданчик беспокойно катится по камешкам позади, пока Лео представляет Гарри своего здешнего друга: — Это Луи, познакомься. — Где? — радостно восклицает парень, шаря взглядом по окружающему пространству. — Да вот же! Луи, малыш, пожми Гарри руку. Однако Стайлс чувствует, что над ним самым наглым образом насмехаются! Вот эта самая белоснежная улыбка в черной оправе. — Но я не вижу его! — упирается тот. — И не увидишь, — раздается звонкая усмешка откуда-то из воздуха, и Лео поддакивает слева, а перед Гарри всё ещё никого нет. — Помнишь, я говорил, что у меня очень необычный друг?... — таинственно интересуется у самого уха Лео. — Это говорит мне человек со стальным скелетом, на секундочку… — в той же манере отвечает Стайлс, и друг отмахивается от его слов, намекая на беспросветную глупость Гарри. — Луи более, чем необычен. — Лео многозначительно выгибает бровь. — Он невидим. Гарри останавливается. — Чего. Это даже не вопрос. Лео только смеется. — Так ты пожмешь ему руку? Надеясь вскоре смириться с положением, Стайлс, глубоко вздыхая, боязливо поднимает руку в воздух, совершает жест приветствия, и из воздуха выплывает удовлетворенный «хмык».

***

Так вот. Что насчет бесполезности Гарри в этом бренном мире? Он не имеет никакой сверхъестественной силы. Возможно, когда-то он полагал, что переворачивать блинчики в воздухе прямо со сковороды — это, своего рода, дар божий, то есть, то самое, ради чего он сюда пришел, но — нет. Всё не то, пока твой лучший друг — Железный дровосек, обтянутый кожей, а друг его друга — с легкостью приворовывает жвачку в киоске за углом. Потому что, ну, как бы сказать, он ни хрена не видим, и всё тут. Но это вовсе не означает, что Луи — не жутко надоедлив! Он болтлив, и складывается ощущение, что количеством произнесенных слов и нечленораздельных звуков он старательно компенсирует свое видимое присутствие. Он живет вместе с Лео, спит на кровати рядом, ест из его холодильника — но, ей-богу, Гарри даже не подозревает, как выглядит эта ехидная моська. Почему-то он уверен, что у Луи обязательно окажется большой и зубастый рот. Он слишком много говорит. Теперь они начинают жить втроем, и Гарри приходится привыкать ко многому. К тому, например, как жутко прогибается и мнется кровать по соседству от невидимого веса. Как темнота чихает, как пустота — кроет благим матом неисправную микроволновку. Гарри не покидает ощущение, что в доме Луи живет на правах домового — тырит печенье из буфета и пытается оберегать очаг. Касаемо Лео: он не берет в рот ни крошки и сторонится воды, как огня. Хотя — тут вышло неудачное сравнение — жгучего пламени он как раз и не боится, шатаясь ночами от одного злополучного района к другому, внимательно изучая криминальную обстановку: где котенка из горящего подвала вытащит, где морду наркоману набьет. Живет и горя не знает, как говорится. И божественного вкуса шоколадных пончиков — тоже. И Гарри среди этих двоих приходится ой как несладко. Он все еще бесконечно бесполезен как для современного общества, так и для себя самого. И хоть он и не представляет, как жил бы, будучи сгустком воздуха, он точно знает, что чувствовать себя самым обыкновенным подростком посреди самородков — скучно. Именно поэтому он каждый вечер достает Лео расспросами, когда же небеса навлекут на него какую-нибудь чудовищно полезную и — что немаловажно — крутую силу. — Твою мать, Гарри, — говорит однажды отзывчивый друг, — откуда я могу знать, когда ты станешь суперменом? Вон, лучше у Воздушного спроси — у него магистерская степень в университете. Ну, была бы. Тяжко вздыхая, Гарри направляется в ванную — принять расслабляющий душ и продолжать страдать, но уже в одиночестве. Ему так хочется оказаться каким-нибудь Кларком Кентом, спасая несчастных от напастей судьбы!.. Или принимать вид любого предмета, или вызывать без шаманского горна дождь. Да что угодно!.. — Эй! Тут занято, — слышится посреди плеска воды из душа. Гарри видит эту расправленную во всю длину ванную штору и закатывает глаза. — Тебя всё равно не видно, Луи, — объясняет он тоном озабоченной мамочки, — так что ты с легкостью можешь хоть в городском фонтане душ принимать! Слышится ровный, переливающийся смех, и кран подкручивается в противоположную сторону, и поток воды замолкает. — Ошибаешься, Гарри, — говорит открывающаяся шторка. — Ты вполне можешь разглядеть цвет моих глаз, линию пресса или мой – — Не продолжай, — бормочет Гарри, заинтригованный началом. — Так ты, говоришь, имеешь собственный облик? — Еще какой! — отзываются в ответ. — И только попробуй взглянуть в зеркало, маленький извращенец, я – Гарри не дослушивает. Он поднимает взгляд на висящее над раковиной зеркало, и — о, твою чертову мать. Он видит там человека. — Это… это?.. Он глядит на парня (мужчину года? По версии «Космополитен»?) примерно того же возраста, что и он: создание темноволосое, синеглазое и усмехающееся. Голое. Ух, ты. — …это ты? — продолжает проницательный Гарри, указывая пальцем на образ внутри зеркала. — Это я, — существо улыбается. И теперь Гарри и впрямь видит образ Луи целиком: то, как двигаются его губы, как блестят белизной его зубы, как мила и естественна эта щетина, как юрок кончик челки, и как… великолепен пресс. Да он не врал. Гарри теряется. Его, действительно, не готовили к этому. А Лео: почему он молчал столько времени? (Как он мог столько времени спокойно жить с таким сексуальным парнем по соседству?! Вдогонку бежит мысль, что парень всё ещё невидим, но ладно). — То есть… тебя можно увидеть в зеркальных поверхностях? — Именно поэтому я лично выбирал расцветку нашей ванной шторки. — Оу. Многозначительное «оу», и Гарри до сих пор не отрывает взгляда от ключиц, ключиц, ключиц. — Хочешь? — звучит чуть тише, чуть расслабленно, и взгляд Луи — исподлобья, а грудь — выгибается вперед, а всё, что ниже, скрывается за кромкой зеркала. Гарри громко сглатывает. — Чего… хочу? — неуверенно интересуется он, хмуря брови. — Чего? — глупо переспрашивает Луи. — Подойди сюда, умник. На ватных ногах Гарри подбирается к парню в два шага. Он не теряет равновесие, но — по известной кому угодно, только не ему, причине — теряет контроль. Еще совсем немножко, и он сможет пощупать Луи… Гарри кладет ладонь тому на плечо. Кожа и впрямь влажная, и — надо же! — самая настоящая! Со своими выпуклостями в виде крохотных родинок, с собственными волосками, и даже мурашками… Гарри видит, как зеркальный Луи едва прикрывает глаза — ему нравится ощущение чужой ладони на своей коже. Должно быть, это случается с ним так редко… Гарри накрывает его плечо своей широкой ладонью полностью, ощущая под пальцами тело, все сильнее наливающееся жаром. Голова Луи медленно опускается набок и ложится на руку Гарри — и теперь последний может чувствовать мягкость и влажность темных волос. И, если честно, его рука начинает скользить вниз. Луи выпускает медленный-медленный, наполненный всеми цветами радуги, выдох. Он такой желанный, такой блаженный, что у Гарри подкашиваются ноги… Рука скользит вдоль руки, затем — осторожно переходит на плоский животик, а глаза Луи все так же закрыты, а глаза Гарри — пожирают образ Луи, и это совсем не смешно. Он прекрасен — он, черт возьми, невозможно прекрасен в этом зеркале. Гарри чувствует дорожку волос чуть ниже пупка. Гарри чувствует, что Луи не сопротивляется. — Н-ну же… — едва слышно выдыхает Луи, и это — как зеленый свет для Гарри. Он двигается к Луи еще ближе, мягко и плотно прижимаясь к его спине, и нежно касается ладонью влажного члена, просто потому, что он может себе это позволить. Луи ему позволяет. — Твою ма-а-ать… — делают Гарри исключительный комплимент, и затылок Луи падает ему на плечо, а глаза — Гарри видит даже сквозь плотно сомкнутые веки — закатываются в наслаждении. Он медленно водит рукой вниз и вверх, один, другой раз, размазывая вязкость по члену, находя и себя от представленной в отражении картинки неимоверно счастливым и возбужденным, и тогда Луи хватает еще пары незамысловатых движений, как… — Знаешь, твоя сперма довольно обозрима. — Иди ты к черту.