Чувствуй

Это становится тяжелее с каждым днем. Это не угасает. Тяга не уменьшается. Черты Луи не вырисовываются в воздухе на радость Гарри, и это кажется дерьмовей, как никогда. Лео замечает перемены в друге. Он также слышит, как нервно Луи перебирает зубами чипсы со вкусом бекона. — Кто-нибудь! — восклицает он. — Мне! Объяснит? Что здесь, нафиг, происходит?! Он довольно отчетливо дает понять, что вся эта загадочная таинственность его, разумеется, не устраивает. Гарри сдаётся первым — просто потому, что смущенного и опечаленного лица Томлинсона отсюда не разглядеть. Лео с укоризной глядит на друга. — Я попытаюсь, — хрипит Гарри. — Я попытаюсь донести до тебя смысл того, что мы с Луи… — он искренне ненавидит Луи за то, что тот перестал хрустеть углеводами и, кажется, навострил уши, — ну, знаешь, как это бывает… у двух людей, Лео. — Вы меня совсем за идиота держите, — ворчит Лео, наудачу бросая подушку влево. — Могли бы раньше сказать, что без ума друг от друга. — Я не без ума от него! — раздается невидимое и возмущенное. — Это он начал, клянусь! Гарри вспоминает случай в ванной и закатывает глаза: — Придурок. — Так, ладно! — разводит руками Лео, игнорируя их перепалку. — И как вы собираетесь справляться с этим? Если бы Гарри видел этот образец бесстыдства, то они непременно бы обменялись растерянными и безнадежными взглядами. Но, судя по окружающей их тишине, Луи здесь как будто и нет, и отдуваться придется Гарри. — Ну, мы что-нибудь придумаем. — О, — многозначительно кивает Лео. — Придумаете. Отлично. Вы уже начинали мыслительный процесс? — Лу, скажи хоть что-нибудь! — хнычет Стайлс, пытаясь найти Воздушного щекочущими пространство вокруг ладонями. Внезапно он чувствует теплые руки, обвивающие его шею, и вздыхает с облегчением. — Я здесь, — слышится от него. — Мы справимся, Лео. Можешь не сомневаться. Лео только неверяще косит глазами. Отчего-то Гарри запоминает этот взгляд неслышимым для других «щёлк».

***

А потом в их доме появляется Зейн. Ну, это долгая и мрачная история о том, что Зейну нужно забрать у Лео какие-то документы, а самого Лео в квартире не обнаруживается — только кудрявый парень с ноутбуком на коленях, которого вроде как о визите предупредили, но который всё равно пялится на гостя чуть дольше положенного, следом — изучает натянутые на руки перчатки, а затем, соблаговолив вспомнить о мерах гостеприимства, предлагает Зейну присесть рядом. Тот просит кофе. Гарри, как был, в одних трусах и в самом своем горячем внешнем виде (топлесс, длинные ноги и покачивающиеся при ходьбе бедра) отчаливает на кухню, и Зейн задается вопросом, как скоро придет Лео и как долго он продержится в обществе этого парня — кажется, Гарри — с трезвой головой. Ох, Зейн был не в порядке, начиная с третьей секунды пребывания здесь. Он, будучи натурой огненной и взрывоопасной, слишком быстро притягивался к привлекательным субъектам и так же быстро перегорал. Но, погодите-ка. Гарри оказывается довольно приятным на беседу парнем. Сначала он с неохотой отзывается о своем нынешнем шатком финансовом положении, да и кошачьи мордочки на трусах несколько смущают его самого (отчего Зейн хитро улыбается, вызывая легкий румянец на таких аппетитных щечках), но затем их разговор плывет в верное русло, и к концу первого часа совместного общества они ощущают себя как минимум крепко связанными новыми знакомыми. Гарри даже теряет из виду (если только можно так выразиться) Луи, который до прихода Зейна увлеченно листал книгу, которая теперь покоилась на кровати поодаль Гарри. Лео всё не возвращается. Зейн выпивает вторую чашку кофе, и до Гарри только в этот момент доходит, что он всё ещё не поинтересовался по поводу перчаток — и это в летнее-то время! — Ну, у меня есть веские на то причины, — полушепотом признается Зейн, чуть прикрывая ресницы, проводя карими глазами траекторию от плеча Гарри до самого пупка. — Я превращаю всё, до чего дотронусь, в пух и прах. В буквальном, кажется, смысле. Гарри требуется кофе покрепче. — В самом деле? — переспрашивает он, зачем-то чуть отшатываясь от нового знакомого. — Именно поэтому обычно со мной конфликтуют с неохотой, — хихикает Зейн, а в его голосе мелькает нечто хрустящее и совсем не доброе. Гарри натянуто улыбается, надеясь найти в стоящем по соседству небольшом зеркальце знакомую физиономию. Между тем Зейн сокращает расстояние меж ними, и теперь Гарри чувствует носом запах вечернего солнца и нотку сандала. Внезапно Зейн начинает лихорадочно изучать обстановку вокруг: слишком… ненормальное количество зеркал на каждом углу квартирки; открытая пачка соленых крекеров, футболка с МЮ на спине… пара окурков в пепельнице на тумбочке. — О, так этот бродяга всё ещё здесь? — по итогу спрашивает Зейн. — Бродяга? — изумляется Гарри. — Тот, который ошивается по домам псевдодрузей и требует к себе немедленных прикосновений с сексуальным подтекстом? Голова Гарри на какое-то время наполняется густым туманом. Он, словно во сне, видит, как с кухонного стола поднимается в воздух ни в чем не повинная чашка; как Зейн тут же находит объект повышенной опасности глазами и ловко стягивает зубами перчатку с правой руки; как посудина стремительно приближается к Малику, а обнаженная ладонь идет на сопротивление, и чашка, едва коснувшись загорелой кожи, моментально осыпается пеплом. — Ну, здравствуй, Луи – Зейн усмехается.

***

— Ну, здравствуй, Луи, — и если бы не это покушение на жизнь, приветствие звучало как будто по-доброму. От Луи не слышно ни слова — видать, поперхнулся собственной неудачей. В то время, как Гарри переваривает только что сказанное Маликом, последний вновь натягивает перчатку со взглядом «надеюсь, это мне больше не понадобится». — Очень мило с твоей стороны, Лу, — хрипит Гарри, пытаясь найти бесстыдное его отражение. — Ты мне ни разу не рассказывал о Зейне, — нарочито громко, обиженно и злостно, будто в него пустили дюжину пуль, предложив при этом чашечку чая. — Брось, Хаз, — надо же, отзываются и даже, кажись, пытаются дотянуться до затуманенного прошлым рассудка, однако – — Он был хорош, этот Луи, — сам себе признается Зейн, оборачиваясь к Гарри на каблучках черных лаковых ботинок. — Правда, сейчас отчего-то не рад меня видеть. — Ты можешь проваливать, — слышно издалека, а кошачьи морды на трусах Гарри скалят зубы. Вместо Зейна комнату покидает гневно сопящий Гарри. Он не знает, остался ли после этого в комнате хоть кто-то живой.

***

Гарри не выходит из ванной целый час. Нет, он не неженка, и не глупая девчонка, которую режут без ножа одним лишь упоминанием о «бывших», он просто… совсем не был готов к этому. Да, он помнит, как важны для Луи прикосновения, и также он помнит его взгляд, его вздох, его стон во время непосредственного контакта, и, конечно, как Гарри мог думать, что… Черт, а ведь он даже и сформулировать не в силах, что думал и как всё понимал. Просто… надеялся, что такие ощущения у Луи впервые. Потому что есть Гарри, и он может обеспечить Луи всем этим. Он не может представить эти черные перчатки на нежной коже Луи, он не хочет представлять вообще ничего из того, что могли вытворять эти двое друг с другом в прошлом! Он не желает даже думать о Луи… он видеть его не хочет! Впервые в жизни. — Блять! — не может поверить Гарри, вглядываясь в зеркальное отражение и вспоминая, вспоминая, вспоминая… открытую книгу перед ним, разнеженное создание, словно только что распустившийся диковинный цветок, чьих лепестков и стебля не касалась ни одна грязная рука. И вслед за тем, как, будто на мгновение, Гарри цепляется взглядом за синие глаза в отражении забрызганного пеной для бритья зеркала, в него устремляется пузырёк шампуня, схваченный непослушной рукой откуда-то сзади. — Блять! — и на зеркальной поверхности после крикливого «дзынь» появляется длинный, безобразный рубец — точно такой, какой теперь в его чертовом сердце.