Я не верю в сказки

      Метка проявляется в пятнадцать.       И день своего рождения в тот год я ждала с таким нетерпением, что сидеть на месте дольше пары минут не выходило — тут же подскакивала и продолжала нарезать круги по комнате, то и дело поглядывая на часы. И как только стрелка указала на двенадцать, закрылась в ванной и начала судорожно себя осматривать. Но ни единой закорючки, хотя бы смутно напоминавшей метку, не нашла. Пришлось заставлять себя лечь спать — ну, а вдруг она проявится утром или в час, когда я родилась. Но ни с утра, ни на следующий день, ни через неделю метки не обнаружилось. Мать я тогда, помнится, заебала по всем фронтам, ежедневно требуя осматривать недоступные моему взгляду места. Надо отдать ей должное, терпела она это дело месяц. А потом осторожно попыталась донести до меня мысль, что есть такие люди, у которых метки нет. Пустым была уготована свобода от судьбы, они могли выбрать, с кем связать свою жизнь. Стоит ли говорить, что в пятнадцать такая весть шарахнула меня по голове чугунным тазом и додала суицидальных мыслей по самое не могу? Благо, было лето и можно было избегать ежедневного общения с одноклассниками, которые еще с ноября начали потихоньку обрастать отмеченными. Нашлись даже двое счастливцев, у которых метки совпали — сраный букетик ромашек на тыльной стороне ладони. Я ржала над ними как сволочь, ведь до этого они терпеть друг друга не могли, а тут р-р-раз — и не отлепить друг от друга, аж сахар на зубах скрипел при виде их счастливых рож. А с друзьями вне школы было проще: они были младше меня на пару-тройку лет и им можно было наплести совершенно любую ерунду. И что, что эти сраные отметины чаще всего гнездятся на руках/плечах/ногах/ключицах? А у меня вот на жопе, такая я. Всё через неё, родимую.       К осени я всё-таки смогла собрать себя в кучу и действительно выдумала себе красивую легенду. Мол, под грудью у меня расцвела синяя роза, ну и не буду же я задирать рубашку для каждого желающего увидеть. На меня смотрели с восхищением (ну да, это ж не ваши бестолковые звездочки-ромашки!), я упивалась гордостью за свою фантазию и тихо ненавидела счастливые лица тех, кто уже умудрился обнаружить своих соулмейтов, как было модно называть пару, назначенную судьбой.       Потом, сменив несколько школ, я раз за разом пересказывала свою сказку и уже почти верила сама себе. Если бы каждый день, раздеваясь, не видела чистую кожу. Тогда я начала серьезно задумываться о татуировке, и на восемнадцатилетие таки сделала себе подарок. Мастер попался мне на диво рукастый, и в зеркало я уже смотрела почти веря в то, что это действительно моя метка, что есть где-то еще один такой же придурок. Сила убеждения, мать её!       Тогда же я увлеклась писаниной. И прозвище Сказочница прилипло ко мне надежней родного имени. Было даже забавно, ведь верить в сказки я разучилась ровнехонько в день ебучего пятнадцатилетия, но спорить не хотела. Пусть так. Лучше быть волшебным дурачком, чем саркастичной пустой мразью с добрым литром яда в закромах. Еще более забавным было то, что в Сказочницу и впрямь верили.       Умница, девочка, всех наебала!