Я не верю в сказки

      С Алечкой я познакомилась в универской курилке. Сначала разговорились за учебу, потом плавненько перешли на интересы и внезапно нашли добротную кучу тем для обсуждения. Оставшиеся пары в тот день мы бессовестно проебали — уползли в ближайшее кафе, сидели там до вечера и говорили-говорили-говорили. Она обожала отвратительно сладкий чай с мятой. И я пила его вместе с ней из чистого упрямства; мне почему-то хотелось стать как можно ближе к этой смешной девочке, пусть и таким вот бестолковым способом.       Училась Алечка на истфаке, я же попала на филологический, однако на некоторых парах мы пересекались, садились неизменно рядом и параллельно с лекцией писали друг другу записки. Я даже упустила момент, когда втрескалась в эту девочку по самое не могу. Признание у нас вышло скомканным, да и вообще отношения были странными. Алечка была неисправимым романтиком и метку, аккуратную ленту, оплетающую предплечье, воспринимала как серьезную преграду для отношений с не-соулмейтом. Однажды, напившись, я растрепала ей про свою выдумку с розой, и в копилку наших проблем добавился её вечный сочувствующий взгляд, который появлялся, стоило только заговорить о любви. Может быть, поэтому она меня и не отталкивала: жалко ей было ущербную, и без того жизнь обидела. Однако любила я её безумно, ни дня без этого кукольного личика и огромных голубых глаз прожить не могла.       Я почти научила её не загоняться по метке и жить сегодняшним днем. Полюбила её чай с мятой, Animal ДжаZ и битлов. Пока одно из наших свиданий не оказалось похеренным с появлением в кадре высокой и плечистой барышни в майке без рукавов. И, конечно же, на руке у неё красовалась такая знакомая лента. Я старательно отвлекала Алечку, сама же хотела оторвать ей руку вместе с меткой и убедить, что так и было. Но барышню она заметила. Сорвалась с места на середине фразы, на ходу закатывая рукав рубашки. Та девица сперва была удивлена, но потом улыбнулась и обняла (мою, блять, убери клешни!) Алечку, зарываясь носом в волосы. Сначала я хотела взвыть, разораться и придушить обеих на месте. Но в сердце кольнуло острое понимание, поэтому я быстро подхватила рюкзак и пошла куда подальше.       Вот так, блять, значит? Кому-то счастливая жизнь и двухместный гробик в конце, а мне опекать потеряшек, пока хозяева не найдутся, и потихоньку греться у чужого огня? Кто ж, если не я. Ну охуеть теперь. Спасибо, Мироздание, вовек не забуду.       Однажды в моей жизни образовался рыжеволосый пиздец по имени Джейн. Это был такой человек, что вроде и шею свернуть хочется, а вроде и жить без неё не можешь. Сдружились мы на ровном месте. И я вообще ни разу не удивилась, когда дивным октябрьским вечером она появилась у меня на пороге с чемоданом в руках и осталась.       Она была первой, кто понял, что Сказочница из меня заебись только в вопросе напиздеть с три короба о том, кто я есть. И все равно осталась, и, кажется, по-своему меня любила, даже на собственной шкуре выяснив, что мразью я бываю той еще, особенно в бытовых вопросах.       У неё над лопаткой было стилизованное перо. А в голове ни грамма заезженной ерунды на тему соулмейтов. Она всегда воспринимала это как дополнительную забаву, один из немногих способов развлечься в этом потрясающем мире. И с упрямством дюжины осликов выбивала из моей головы дурь на тему «вечного одиночества».       — Умоляю тебя, милая, — ласково, как умственно отсталой, говорила она мне и закатывала глаза. Её эти разговоры, кажется, уже совсем заебали. — Ты посмотри на себя, кто ж от такого восхитительного чудища сбежать захочет? Да и не успеет, в общем-то.       Я её обожала. Нет, серьезно.       У меня были друзья, и каждому из них я доверяла. Но только с Джейн чувствовала себя морально раздетой — говори, что угодно, как угодно, тебя все равно поймут. И не скажешь — поймут. Всё поймут, не все же такие идиоты, как ты.       Женечка варила мне вкуснейший кофе, я спаивала её мятным чаем до посинения, и мы постоянно о чём-нибудь говорили. Но чаще она заводила какой-нибудь монолог и вещать могла часа два кряду. Я могла заниматься своими делами и упускать 80% сказанного, но это её не смущало. И то верно, таким образом истории у неё не переведутся никогда.       Мой двадцать второй день рождения отмечался с размахом, присущим большинству типично русских пьянок. Мы выжрали половину запасов бара, разбили штук пять стаканов, нестройным хором провыли все вспомнившиеся старые романсы, кто-то даже умудрился станцевать стриптиз с вешалкой вместо шеста. Как нас не выгнали оттуда к чертям собачьим — вопрос века (может, бармена купил лифчик, прилетевший ему в лицо?), но провожали нас выразительным и дружным вздохом облегчения. Часть компании сразу отвалилась в сторону такси, а мы с Джейн и еще парой идиотов: Глебом, Викулей и Совушкой, двинули пешком к нам домой — продолжать. А то нам же мало было.       Ночной Питер — это тема. Даже в Казани, ночью, под расстроенную гитару и несколько бутылок рома, было не так хорошо, как здесь. Шпилили мы от Восстания до Автово, храбрые бессмертные дураки. И звёзды сияли раз в двадцать ярче, и мир казался чужим и незнакомым, каким-то слишком сияющим и красочным. Случайно обнаружившись на Дворцовой площади, мы плюнули на затею путешествия в дом родимый, уселись прямо на земле и говорили обо всём на свете. Я даже упустила момент, когда разговор зашёл за метки и судьбу. Слушала их щебет, смотрела на звёзды и выть хотела — аж челюсть сводило.       — Хорошо вам, сволочам. У кого перья, у кого скрипки, у кого руны. Крутые вы у меня, что пиздец, — севшим голосом выплюнула я. — А выдрать вам эти метки, что будете делать? Ходить как потерянные, тыкаться в каждого встречного, взглядом спрашивая «а ты случайно не тот, кого я ищу?». Мёд, а не жизнь.       — Рит…       — Хуит, — рявкнула, обрывая Совушку на полуслове. — Скажете, что они вам жить не мешают? А если судьбинушка ваша убивается где-нибудь в ебучем Гондурасе? Бывает же, что соулмейты из разных стран. Ну вот и что тогда делать будете? Рванёте автостопом вокруг света в поисках той-самой-великой-любви?       Стоило бы заткнуться, пока вечер не оказался безнадёжно похерен, но мне уже Нева была по щиколотку, а на лица друзей смотреть не хотелось. Они все меченые. Все, сука, до единого. Я в жизни ещё не встретила ни одного пустого человека. И это меня злило до трясучки. Складывалось ощущение, что я одна такая во всём мире, довыёбывалась, блять. Запястье неистово чесалось. Я со злостью раздирала кожу ногтями. Один из бокалов был разбит у меня в руке и исцарапалась я знатно, а теперь каждый из порезов зудел как сука, словно мною одновременно полакомился комариный рой.       — Рит, ты не права, — удивлённо отозвалась Совушка, неосознанно теребя рукав водолазки, под которым скрывалось изящно выписанное имя на французском. — Никто ведь не заставляет посвящать свою жизнь поискам второй половинки. Можно жить себе спокойно и радостно, а уж Мироздание вас всё равно сведет.       — В том-то и фишка, золотце. Сведет по-любому. А если ты уже в отношениях, у тебя семья, выводок детёнышей и счастье хоть вагонами отгружай? Бросать всё, нестись в Сибирь, распевая на бегу фолк?       Джейн фыркнула, опознав цитату.       — Не обязательно, — Викуля смутилась. Она была чудесная: два метра роста, тощая, широкоплечая, а краснела всегда так неистово, что страшно было, как бы инсульт её не пизданул. Я бы её залюбила до смерти, не будь она убеждённой натуралкой. — Можно ведь просто дружить…       — Сложновато просто дружить с человеком, который для тебя идеальный по всем параметрам. Это же твоё идеальное дополнение. Круче зеркального отражения.       — То есть, всё это время ты хотела со мной переспать, когда говорила, что я — твоё идеальное дополнение? — со смешком спросила Джейн.       — Конечно, золотце, — ядовито парировала я. — Заебала бы тебя до потери пульса, только, боюсь, твой бойфренд не оценит порывов моей любвеобильной души. Вот и страдаю себе молча. Что ж еще делать?       — Ты же сейчас пошутила, да?..       — Нет, блять, каждую ночь дрочу и плачу, ну. Алё, дорогая, я ещё не настолько от одиночества пизданулась.       Настала очередь остальной троицы хохотать до слез. Женька с опаской смотрела на меня. Мне хотелось дать ей конфетку или прописать прямо в чудесный носик.       — Прости, просто я не всегда понимаю твои интонации. Ты иногда так серьезно говоришь, что даже в ерунду невольно верится…       — А я бы с удовольствием оторвал себе руку вместе с этой меткой, — с неожиданной искренней злобой заявил Глеб. — Не радует меня идея провести жизнь в поисках человека, которого я знать не знаю, и с которым мне судьбой написано с первых же минут заиметь любовь и всё такое.       — Вот он — умный человек, слушайте его, — буркнула я и снова остервенело почесала руку. Да что за блядство?       — Не знаю, я бы была счастлива просто зная, что мой человек где-то есть, живой и здоровый. И всё у него хорошо, пусть даже и не со мной. А наше с ним духовное родство… да ну его нахуй! — выдала Викуля и в полный рост вытянулась на теплых камнях. Все в изумлении уставились на неё. Этот человек не матерился принципиально, а тут нате вам.       Совушка открыла рот, чтобы что-то сказать, но я опять её оборвала.       — Ну вас в жопу с вашими разговорами. Я пойду лучше, пройдусь. Если что — тащитесь к нам домой, но мой диван не занимать. Он мой соулмейт, так что лапы не распускать. — Под дружный смех я с трудом поднялась на ноги и выдвинулась в сторону Невского.       Алкоголь выветриваться не спешил. Каша в голове, щедро сдобренная приступом жалости к себе, добродушно выталкивала на поверхность все известные мне цитаты про одиночество. Снова захотелось взвыть. Или хотя бы сесть у ближайшего столба и разреветься. Самозабвенно, как ребенок.       Запнувшись о чуть торчащую плитку, я бы очень красиво пропахала лицом асфальт, если бы кто-то не подхватил меня под локоть и не поставил бы на ноги. Спасителем оказался до одури красивый парнишка, синеглазая сволочь в растянутой футболке с… мамочки.       Господи, ёб твою дивизию, иисусе, ты прикалываешься что ли?       На футболке у него красовалась охренительная вязь из цветов, обвивающих стебли роз. Ослепительно-синих роз. Они даже в жидком свете фонарей светились потрясающей яркостью. Меня словно электричеством пиздануло.       — Ох, душа моя, ты, случайно, не мой суженый?       Браво, Марго, ты красотка. Подкат на десять из десяти.       Стоило отдать ему должное: парень не отправил пьяную дуру сразу нахуй, а добродушно рассмеялся и отпустил, наконец, мой локоть.       — Очень жаль, но нет.       — Жаль, — резко севшим голосом прохрипела я, не имея ни капли сил отвести взгляд от его лица. Боженька, да что же за хуйня такая, боженька? Ну почему кому-то такая красотища достанется, а мне ходи да слюной давись?       — Вам, может, такси вызвать? — голос у него был крышесносный, от одного звука колени подгибались. — Вы далеко идёте-то?       — Автово, — ляпнула я, смутно понимая, что в два часа ночи от гостинки только до моих любимых гребеней гулять.       Мой синеглазый ангел вполне ожидаемо посмотрел на меня как на ебанутую.       — Всё-таки давайте я вам такси вызову? У вас деньги, если что, есть?       Он мне выкает. Ути боже мой, какая прелесть.       — Откуда ж ты такое золотце-то, а?       — Из магазина вот, хлеб покупал, — обезоруживающе улыбнулся парень, демонстрируя пакет, до этого мною незамеченный. В прозрачном мешочке бултыхалась буханка черного и… пачка заебавшего меня по самое не могу чая. Мятного. Тут я вообще утекла. Из состояния блаженной лужи меня выдернул повторенный в очередной раз вопрос:       — На какой адрес едете?       Я оттарабанила заученную улицу, всё ещё глупо улыбаясь. Красавец ещё что-то сказал в трубку и убрал телефон в карман.       — Я подожду, пока за вами машина приедет. А то не уверен, что вы хотя бы куда-то дойдете в таком состоянии.       Да делай, что угодно, солнышко, только дай мне ещё немножко посмотреть в глаза твои расчудесные.       Такой идиоткой я себя не чувствовала уже давно. Да что там — никогда.       — Как вас зовут-то? — со смешком спросил ангел, кажется, искренне ржущий над тем, как я залипла.       — Маргарита Николаевна Прокофьева, двадцать два года, родилась в Твери, теперь вот тут живу, — язык заплетался и отказывался говорить. Господи, пиздец, как же стыдно. Будет. Потом. Не сейчас. Сейчас я еще посмотрю на вот это вот всё. Только сейчас заметила, что смотрелись мы рядом просто восхитительно: я в своем понтовом коротком платье и он в трениках и с хлебом в пакете.       — Ух ты, — паренёк восхищенно присвистнул полученной информации. — Мне тоже так надо? Ну ладно. Максим Сергеевич Нестеренко, двадцать годиков, родился здесь, обитаю тоже пока здесь. Только, пожалуйста, Маргарита Николаевна, называйте меня просто Максом, а то неловко как-то       Я тебя любовью своей называть буду.       — Макс, значит. Подрабатываешь супергероем для пьяных девиц?       Парень засмеялся и хотел что-то ответить, но у него зазвонил телефон, а напротив нас остановилась машина. Макс указал на неё рукой.       — Вот и ваше такси, Маргарита Николаевна. Был рад составить компанию, удачно вам добраться.       Я уже добралась, дорогой мой. Набралась и добралась до самого днища.       Уже на подъезде к дому, меня скрутила дикая тоска. Вот почему такие прекрасные люди со мной случаются, когда я даже не в состоянии полностью оценить их прелесть? Зайдя в квартиру, я стекла по стене на пол и разревелась.