Понять, пока не поздно...

Повествование от третьего лица Хлопнув дверью так громко, что слышно было, наверное, во всем доме, Питер яростно пнул кресло, представляя на его месте Мэри Стивон. Тупая, жирная корова! Черт, она в который раз вывела его из себя! Да как это у нее вообще получается? Опустившись в кресло, парень уронил лицо в ладони. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Надо успокоится, родителям ни к чему видеть его в таком состоянии. Вдох, выдох. «Это не сперма! Это клей!» Сука! Оставив попытки успокоится, Питер откинулся на спинку кресла и просто сидел, тупо глядя в потолок. Сегодня злость на корову не проходила уже непривычно долго, и это реально беспокоило его. Такого еще ни разу за девять лет не случалось. Девять лет. Девять лет он знал ее, и девять лет же издевался над ней. Это началось еще с начальной школы. Уже тогда он мысленно определил, повесил на нее бирку с надписью «жертва». Он вообще любил вешать бирки на людей, сортировать их по группам — так было проще. Он любил порядок в жизни, ненавидел любое существо, любую вещь или событие, выбивающееся из привычного ему графика. А уж Мэри-то выбивалась из него. Неказистая, серая, в вечно заношенных вещах с чужого плеча, Мэри Стивон злила Питера своей непохожестью на других. Она всегда была слишком. Слишком мелкая, слишком наивная, слишком тупая. Слишком добрая. И это вечное «слишком» выводило Пита из себя. И он срывался. Срывался на Мэри, делал каждый ее день в школе невыносимым, при этом испытывая такое удовлетворение, какое не мог дать даже его любимый футбол *. Иногда он пытался понять, с чего он вдруг ее так возненавидел — и не понимал. Не было ни одного разумного объяснения. Тогда он раздражался еще больше и вновь вымещал свою злость на Стивон. Унижать ее уже вошло у Пита в привычку. С годами, правда, обычные издевки и оскорбления уже не могли принести ему такое удовольствие от унижения Мэри. Начав с разбросанных по всему классу карандашей и «пукающих» подушек, подложенных ей на стул, он постепенно становился все более и более жестоким. Подожженные юбки, склеенные суперклеем волосы, плевки в лицо, — и наконец, побои. Ему ужасно нравилось наблюдать за ней, скорчившейся на полу, молящей о пощаде. Нравилось ощущать, как она беспомощна, какая жалкая. Нравилось видеть отчаяние, боль и огонек ненависти в ее глазах. Нравилось наносить удар за ударом, ощущая собственное превосходство на ней. Ощущая власть над ней. Иногда Питер самому становилось жутко от себя. Перед глазами неожиданно вспыхнули самые яркие и жестокие издевательства над Мэри. Тускло-пшеничные пряди волос, одна за одной падающие на пол… Дурацкая светло-серая юбка, весело вспыхнувшая алым пламенем… Старые кеды, болтающиеся на самом высоком дереве на школьном дворе… Огромный паук, медленно ползущий по парте к застывшей от ужаса Мэри… Рука, подхватывающая паука и быстрым движением забрасывающая его девушке на колени. — Змея была бы лучше. Насквозь промокший девчачий рюкзак, весь в цветочках и сердечках… И это была далеко не вода. — Слушайте, а давайте в следующий раз еще и собачье говно возьмем! Грубо нацарапанная на парте надпись « Мэри Стивон жрет дерьмо и просит добавки»… Коробка для ланча, из которой они выбросили сэндвичи и заменили на кучку собачьего говна… — Питер, обед готов! — мамин голос вырвал парня из неприятных воспоминаний. — Да мам, уже иду! — отозвался он и потряс головой, в надежде вытряхнуть этот ужас из головы. ----------------- * снова американский футбол