Лилии не прядут

Ледибаг привыкла находиться в центре внимания. Маринетт — нет. Но у Маринетт нет выбора. Невозможно стать мало-мальски известным дизайнером и всеми способами избегать общества. Ей приходится привыкать к тому, что она вынуждена постоянно общаться с людьми, быть на виду, то и дело попадаться на глаза журналистам (иногда это устраивает Габриэль — в качестве закалки)… Сколько раз она жалела Адриана, которого окружающие не оставляют в покое ни в одном из его обликов? Пожалуйста — теперь она сама на его месте и может сполна вкусить всё, что выпало на его долю. Раньше ипостась Маринетт была её тихой гаванью, в которой можно было влачить незаметное существование. Теперь об этом можно даже и не мечтать. Но, в конце концов, она сама этого хотела и прекрасно понимала, что её ждёт. Так не лучше ли перестать сожалеть о сделанном и полностью отдаться работе? И обо всём этом она думает сейчас, в офисном центре, куда она пришла не по поручению, но по просьбе Габриэля Агреста. Сейчас, когда все узнавшие её люди считают своим долгом поздороваться едва ли не заискивающим тоном. Она презирает их за это, но продолжает приветливо кивать каждому, помня о том, что для публики главное — лицо. А держать лицо она прекрасно научилась в Англии, и за прошедший год в Париже только отточила полученные навыки. Что ж, пожалуй, когда-нибудь Габриэля и стоит поблагодарить за то, что он своевременно направил её в туманную столицу, совершенно наплевав на то, что она при этом испытывает. Если бы не эти три мучительных года, она бы уже, вероятно, опустила руки и осталась просто одной из тех, кому Агрест-старший раздаёт указания и выплачивает зарплату. Превратилась бы в подобие Натали. А теперь у неё грандиозные планы на будущее, одна достаточно приветливо встреченная коллекция, несколько — взятых у Маринетт, а не у Ледибаг — интервью и напряжённая работа над «новыми показателями таланта», как выразился один из критиков, находящихся на первом показе. Ну, и работа на Габриэля, которой, как она смеет надеяться, скоро придёт конец. Она вглядывается в таблички около дверей, пытаясь отыскать среди них нужную. Мимо проплывают равнодушные золотистые буквы, уведомляя её о том, кто находится за той или другой дверью. Около одной из них девушка останавливается. «Марк Рубен, рецензент», — вовсю кричит табличка, и Маринетт сверяется с записью в ежедневнике. Кажется, это он. Набравшись смелости, она стучится и, услышав из-за двери невнятный ответ, расценивает его как приглашение войти. Кабинет слишком большой для человека, который занимается только тем, что пишет рецензии, и совершенно ему не нужный. Четыре года назад Маринетт Дюпен-Чен, выпускница лицея общей направленности, спросила бы себя, зачем мсье Рубену понадобился целый кабинет, когда он вполне может ограничиться письменным столом у себя дома. Теперешняя Маринетт Дюпен-Чен, закончившая обучение в колледже искусств и дизайна имени святого Мартина, видела столько людей с заскоками (миролюбивыми и не очень), что у неё нет ни сил, ни желания удивляться этой прихоти. Чем человек глупее, тем больше он любит пускать пыль в глаза. Не всегда, разумеется, причуды говорят о глупости. Но почти всегда. Истинный гений — он в мелочах и скромности. За столом, спиной к окну, сидит рослый мужчина, и солнце, проникающее из-за жалюзи, освещает небольшую проплешину на его голове. Он поправляет криво сидящие прямоугольные очки, почёсывает подбородок, и этот жест болезненно отзывается в девушке, заставляя её копошиться в воспоминаниях, выуживать сведения о том, где же она уже могла его видеть. Заинтересованный взгляд словно прожигает её насквозь. — Добрый день, мадам… — Мадемуазель. — Простите, мадемуазель Дюпен-Чен. Чем обязан визиту? Он снова тянется рукой к подбородку, словно тот зудит, и кусочки мозаики встают на свои места. Конечно же, она его видела! Это он был тем самым критиком, которого она когда-то — как давно это было! — заметила на предпоказе коллекции Габриэля. Она подходит к столу. — Добрый день, мсье Рубен. Я здесь по просьбе Габриэля Агреста. — И что мсье Агрест хочет на этот раз? — любезно осведомляется он, откидываясь на спинку кресла. Маринетт отмечает, что он совершенно спокоен. Ладно, она ещё посмотрит. Она достаёт из сумки журнал, открывает его на нужной (и пострадавшей от недовольства дизайнера) странице и складывает его на стол прямо перед рецензентом. — Кажется, эта статья — ваших рук дело? Он поправляет очки, пробегает взглядом по странице и кивает — уже не столь уверенно, как она могла бы ожидать. Уже неплохо. — Мсье Агресту что-то в ней не понравилось? — Именно. Он просил передать вам, что если ваши отзывы ещё хоть раз покажутся ему сухими, он прекратит с вами сотрудничать. — Послушайте… — Только вкратце, пожалуйста. Не надо долгих разговоров. Взгляд его говорит об обратном, но тратить время на споры кажется неуместным. — Хорошо. Словом, насколько я помню, мсье Агрест сам пожелал, чтобы я не распространялся в моей последней рецензии. — А сейчас он говорит совсем другое. Поверьте, я не собираюсь на вас давить или обвинять вас в чём бы то ни было. Я только передала то, что меня просили. Мсье Рубен кивает, безмолвно показывая, что всё понимает. Маринетт скупо улыбается. Почему-то он ей не очень нравится, но в нём определённо есть что-то, заслуживающее симпатии. — Если вам не сложно, напишите эту статью заново. Мсье Агресту требуется небольшая реабилитация после того, что он здесь прочитал. Измятые и рваные края страницы красноречиво подтверждают её слова. Марк снова кивает. — Позвольте нескромный вопрос: посредником между мной и мсье Агрестом теперь будете вы? — Это имеет какое-то значение? — холодно задаёт она встречный вопрос и уже открывает дверь, чтобы уйти, но её настигает смущённый ответ. — Вы довольно вежливая и добродушная ассистентка. Я чувствую себя очень неловко, когда мне приходится общаться с самим мсье Агрестом или с той женщиной, которая повсюду его сопровождает. Когда они оба не в духе, меня просто в дрожь бросает. Она чувствует, как у неё внутри нарастает разочарование. Если честно, она и сама хотела его немного припугнуть, посмотреть на его самообладание, но раз уж это успели сделать до неё… — А вам самой не требуется какая-либо помощь с моей стороны? Пожалуй, когда придёт время, она сама найдёт себе рецензента. Если потребуется. Но нагружать одного человека работой с собой и Габриэлем — нет, это слишком жестоко с её стороны. Без лишних слов она выходит из кабинета.

***

Она никогда не думала, что будет так рада июлю. Июлю, который наконец-то приносит такую погоду, что можно носить необычайно лёгкую одежду. Для Маринетт это неоценимый плюс — она порой горячится и мечется туда-сюда так рьяно, что ей становится невыносимо жарко. Зато сейчас риск простудиться на улице почти равен нулю, и она может с чистой совестью погрузиться в работу с головой. Габриэль сдержал когда-то данное слово — он не мешает ей заниматься собственным становлением, напротив, ему будто даже интересно, сколько ей потребуется времени и сил на то, чтобы отвоевать позиции на дизайнерской арене, насколько сильной в этом плане она может быть. Вот за это она ему искренне благодарна. Но она не получает от него помощи. Даже не пытается просить об этом, когда перед ней возникают препятствия. Интуиция подсказывает ей, что помочь-то он поможет, но даром это не пройдёт. Она не желает падать в его глазах. Она учится справляться со всеми проблемами, полагаясь только на саму себя. В конце концов, разве не этим она занималась вдали от дома, когда бросала все свои силы на то, чтобы взять от Англии как можно больше, раз уж её туда занесло? Никто не говорил, что здесь она может расслабиться. Вот сейчас она и напрягает почём зря свои голосовые связки, пытаясь донести до сведения помогающей ей портнихе то, что она упустила. — Я же просила вас взять сюда шифон, — укоряет она неприметного вида женщину, несколько дней назад согласившуюся взяться за один из эскизов будущей коллекции, когда Маринетт пообещала ей за эту работу немного превышающую истинную её стоимость сумму. — Что я буду теперь с этим делать? — Но мне показалось, что шифон для этого слишком… — Угх, — перебивает она оправдания самым бесцеремонным образом. — Я описывала, как это всё должно смотреться в итоге. Да эту юбку ни с чем, кроме шифона, и представить нельзя! Звонкий голос разносится по закоулкам квартирки, которую она снимает в качестве студии. Квартирки, в которую по строгому графику приходят две трудолюбивые женщины, посвятившие себя созданию красоты из рулона ткани и катушки ниток. А теперь одна из них загубила юбку так, что работу над ней придётся начинать с самого начала, а ведь у Маринетт и у самой впереди много часов кропотливого шитья. Маринетт несколько завидует Габриэлю, которому не приходится ничего шить самому, только следить за тем, как продвигается дело у портных. У хороших портных, которые и в самом деле понимают, что от них требуется, а вносить изменения не смеют без прямого на то приказа. Впрочем, что это она? Однажды и она достигнет такого положения, когда от неё будет требоваться только фантазия и умение общаться с нужными людьми. А для этого стоит покорпеть в пустой квартирке, при свете качающейся лампы. Адриан постоянно говорит, что она может испортить зрение, но ей не до этого. Он просто не понимает, насколько это для неё важно, как страстно она к этому стремится. Ну и ладно. Однажды поймёт, а сейчас… А сейчас она досадливо потирает пальцами виски, пытаясь разогнать подступающую головную боль. Всё-таки напряжённый режим, в котором она живёт, даёт о себе знать. Она терпеть не может эти головные боли, когда виски стягивает тугой обруч, а затылок словно стремится разорваться на крохотные клочки. Самое ужасное в них не характер. Самое ужасное заключается в том, что ей ничто не помогает. Кроме, разве что, долгого и крепкого сна, но такая роскошь достаётся ей крайне редко. Когда Адриан узнает, что она вместо того, чтобы выспаться, до упора сидит над манекеном, он её прикончит. На этот раз она в этом уверена. Он так искренне беспокоится о её здоровье, что порой повергает её в недоумение. Она успела отвыкнуть от этого, а привыкнуть заново так и не смогла. Несомненно, ей нравится эта забота, но… но порой она кажется такой неуместной, что Маринетт с трудом заставляет себя выдавить слова благодарности. Она отпускает портниху, предварительно извинившись за некоторую грубость, которую она допустила в разговоре с ней. Женщина замечает, как она снова потирает виски, сочувственно улыбается, обещает переделать испорченные части юбки и уходит, оставив за собой долгожданную тишину. Маринетт упирается лбом в окно. На улице вовсю разгуливает знойный летний вечер, открытая форточка не приносит никакой радости, но стекло холодное, и она надеется, что это хотя бы немного обуздает боль, раздирающую черепную коробку. Тикки мельтешит рядом, стараясь придумать, чем она может помочь, но это не в её силах. Маринетт тепло относится к потугам квами и испытывает что-то, похожее на угрызения совести, когда ей приходится отклонить несколько предложений о способах избавления от головной боли. Бедная Тикки постоянно забывает, что здесь может помочь только сладкий сон и отдых. — Маринетт, ты уверена, что не больна? Эти приступы происходят всё чаще и чаще. — Всё хорошо, — вымученно улыбается она. — Мне просто нужно хорошо отдохнуть, и чем больше, тем лучше. — Уйди в отпуск, Габриэль не имеет права тебя не отпустить. Маринетт вздыхает. Не в этом решение. — Он не очень-то меня нагружает. Я сама это делаю. Ты же знаешь, что я не могу допустить перерывов в работе над этой коллекцией. Пока есть правильный настрой, нужно работать до упора. Тикки смотрит на неё укоризненно, и она немного мешается под этим взглядом. Может, она и повзрослела, но вот маленькая квами по-прежнему является не только её подругой и советчицей, но и наставницей, и отказываться от этой роли она, по всей видимости, не собирается. И не просто не собирается — она цепляется за неё обеими лапками, заставляя Маринетт снова чувствовать себя маленькой закомплексованной девочкой-подростком. — Сегодня ты всё равно уже ничего сделать не сможешь, — наставительно произносит Тикки, описывая круг над головой хозяйки. — Тебе стоит отправиться домой и поспать. Это она знает лучше, чем кто-либо другой. Но дело в том, что сюда обещал приехать Адриан. Она не может уехать домой, не повидавшись с ним. Но если она скажет об этом Тикки, новых укоров не избежать, а ей пока что и этого достаточно. Как и того, что дома всё равно придётся выслушивать, что она не должна была ждать Адриана, ничего бы с ними не сделалось от одной сорвавшейся встречи. Она уже слышит увещевания квами, как если бы они прозвучали на самом деле, и не может не признать, что в них есть своя доля правды. Стук в дверь отвлекает её от размышлений самым неприятным образом: каждое отдельное постукивание раздаётся в голове адским грохотом. Маринетт невольно морщится, и Тикки летит к двери сама, чтобы не утруждать хозяйку, торопливо прислоняющуюся лбом к другому участку оконного стекла, более холодному, чем тот, у которого она стояла мгновение назад. Адриан тепло приветствует её квами, та что-то щебечет в ответ — наверняка ябедничает на то, что Маринетт упрямо загоняет себя в гроб — а девушка жаждет лишь того, чтобы они все вдруг онемели. Она не в состоянии слышать ничего и никого. Шаг. Второй. Адриан проходит в комнату, в которой она стоит, и через каких-то несколько секунд до неё доплывает приторный сладкий душок. Пульсирующая боль от нового её возбудителя заставляет её с силой сжать зубы. От чего бы ни исходил этот запах, она хочет оказаться от этого как можно дальше. Адриан подходит к ней со спины и бережно обнимает одной рукой, ненавязчиво оттаскивая от окна, а вторая его рука появляется прямо перед ней, удерживая большой букет белых лилий. Что ж, теперь, по крайней мере, понятно, что пахнет так, что она готова выть от боли. Маринетт отталкивает руку с букетом, надеясь всё же, что это не выглядит слишком грубо. Адриан разворачивает её лицом к себе. — Всё настолько плохо? — раздаётся участливый голос, только усиливающий её страдания. Он не дожидается ответа. У неё возникает стойкое подозрение, что размеры боли как-то отражаются на её лице, потому что молодой человек смотрит на неё с состраданием и прячет букет за спину, делая несколько шагов назад. Но она уже не может даже благодарно улыбнуться, потирая пальцами виски. — Так, ничего не знаю, мы отвозим тебя домой, — безапелляционно заявляет он тихим, но до чёртиков твёрдым голосом, и Маринетт чувствует, как с её плеч сваливается эта проблема — проблема того, как же ей добраться до дома. Безумно приятно знать, что рядом есть люди, которые могут о тебе позаботиться. Она уже отвыкла от того, что можно поделиться своими проблемами с кем-то ещё и даже рассчитывать на помощь. Зато привыкла полагаться только на себя. Адриан и Тикки (можно подумать, что они сговорились!) проходят по квартире, наводя хотя бы подобие порядка, закрывая окна и выключая свет, а Маринетт сидит на низкой табуреточке около входной двери, уткнувшись лбом в металлическую дверную ручку, и думает о том, что она с радостью бы забылась беспробудным сном, но у неё ещё так много дел, которые может сделать только она, так много озарений, которые нужно срочно записать, так много людей, о встречах с которыми надо договориться в ближайшее время… И она прекрасно понимает, что двое её надёжных охранников и помощников (с Плаггом даже трое, но он так редко предлагает свою помощь) не позволят ей ничем заниматься, пока она не выспится. Может, в чём-то они и правы. Сейчас, когда мысли разлетаются во все стороны, а боль загораживает всё, притворяясь основой мироздания, глаза закрываются сами собой. Она не может позволить себе заснуть. У неё слишком много обязанностей. Сон подождёт. Но так хочется… Она поднимает затуманенный взгляд на подошедшего Адриана, слышит еле уловимый вздох, а в следующее мгновение мир вокруг куда-то движется, но она не сразу понимает, что её держат надёжные руки, а она, в свою очередь, держит — якобы — душистый букет. Прохладные листья щекочут голые руки, и эта прохлада ласково принимает её в свои объятия, укачивает — или укачивает её Адриан? Железный раскаленный обруч плотно сжимает её голову, тяжёлый отбойный молот старательно крушит затылок, но сейчас, когда она понимает, насколько устала, даже эти пытки кажутся дружелюбными. Она с облегчением падает в открывшуюся перед ней глубокую черноту.

***

Маринетт просыпается только под утро, просыпается с тяжёлой, но уже не страдающей головой. Тяжесть от длительного сна постепенно проходит, уступая место мыслям о повседневных заботах. За окном уже светло, и она даже не задумывается, почему так тихо. Часы не попадаются ей на глаза, и ничто не может сообщить девушке, что она может с чистой совестью поспать ещё несколько часов — как и весь город. Она, позёвывая, садится на кровати и сладко потягивается. До её обоняния долетает аромат лилий, которые Адриан вчера поставил в вазу, когда привёз её домой. Теперь это уже не вызывает новую пульсацию в черепе, и Маринетт даже благодарно улыбается, разглядывая крупные вытянутые лепестки. Около вазы стоит, опираясь на неё, листок бумаги, привлекая к себе внимание. Маринетт поднимается на ноги чересчур резко и замирает, когда в глазах у неё темнеет. Она чувствует себя невыносимо беспомощной в эти моменты, ожидая, когда зрение вновь вернётся, и её это бесит, равно как и то, что она не может повлиять на скорость возвращения в норму. Листок белым пятном выводит её из неприятного состояния, и она, тихо радуясь тому, что предметы вновь приобрели цвета и очертания, хватает его и разворачивает. Почерк принадлежит Адриану — в этом нет никаких сомнений. «Я надеюсь, ты выспалась, и голова перестала тебя беспокоить. Сообщи мне, как поправишься. Мы немного пообщались с Тикки по поводу твоих головных болей, и я не могу не сказать, что нас это волнует. Нет ничего нормального в том, что эти приступы совершенно тебя изматывают, да ещё и учащаются. Тебе необходим хороший отдых в качестве лечения и профилактики. Я знаю, что ты сейчас усердно трудишься над новой коллекцией, но это не повод так над собой измываться. Пожалуйста, прислушайся к тому, что говорит Тикки. Отдохни. Отвлекись. Коллекция подождёт, твоё здоровье куда дороже. Никуда не уезжай сегодня, ладно? Я зайду тебя проведать. Береги себя». Она с досадой сворачивает записку и швыряет её на стол. Нет, она понимает, что Адриан волнуется, и у него есть на то все права, но ей не нравится, что он пытается ей указывать. А хуже всего то, что он прав, да только она не желает этого признавать. Мимо дома, шурша об асфальт, проезжает первая утренняя — или запоздалая ночная — машина. Воскресенье вступает в свои права.