Лилии не прядут

Он не любит, когда Маринетт делает всё возможное, чтобы подкосить своё здоровье. Если бы он мог, то регулировал бы объём работы, которой она отдаёт все силы. Но у него нет на это никаких прав, своё мнение он выражает только в форме советов, и поделать с этим ничего не может. Если бы она ещё прислушивалась к этим советам! Но нет, упрямство Ледибаг некстати проступает в Маринетт. Он бы добавил — в мягкой и кроткой Маринетт, но эти мягкость и кротость оказались погребёнными под теми качествами характера, которые она приобрела в Англии. Но они ещё есть и иногда проступают наружу. За такие моменты он готов отдать всё на свете. Тикки, скорее всего, думает очень похожим образом, но никогда ему в этом не признается. Ни ему, ни Плаггу. Адриану нравится эта своеобразная гордость. Если и есть что-то, объединяющее Тикки и его самого, так это волнение, охватывающее их каждый раз, когда лицо Маринетт говорит о новом приступе головной боли. Они несносны в своём стремлении избавить её от этого; они одиноки в своём стремлении разобраться в причине этих приступов до мельчайших подробностей. Адриана не могло не заинтересовать известие о том, что приступы участились. Он от всей души желает предотвратить будущие боли. Если верить Маринетт, ей для этого необходим хороший отдых. Он может следить за тем, чтобы она находилась в сплошном покое, но она сама не позволяет себе отдохнуть, только усугубляя положение. Он почти с отчаянием пытается придумать способ заставить её оставить работу хотя бы на неделю. Он понимает, какое значение для неё имеет эта коллекция. Понимает, что ей хочется сделать всё как можно лучше и по возможности быстрее. Он видит мечтательное пламя в её глазах, когда она рассуждает о планах на будущее и гордится её стремлением к своей цели. Но не до такой же степени, чтобы зазря рисковать своей нервной системой и выдержкой организма! Маринетт иногда начинает с энтузиазмом рассказывать ему что-нибудь, связанное с её нынешними трудами, но то и дело замолкает, и он видит в её глазах плохо скрываемую обиду и задумчивость, словно она не знает, может ли он разделить её восторг. Его это убивает в самом буквальном смысле этого слова. Поэтому сегодня он не позволяет себе отоспаться всласть, помня о том, в каком состоянии была Маринетт, когда он вчера донёс её до кровати, попутно объясняя Сабин, что случилось. Он должен как можно быстрее убедиться в том, что всё в порядке. Плагг и не думает возмущаться — что-то в нём может сострадать и волноваться, и он искренне заинтересован в том, чтобы Маринетт стало лучше. Адриан благодарен ему за это. Иногда и в его квами проскальзывает человеческое отношение к тем, кто его заслуживает. Он может видеть дальше своего носа. От Маринетт нет ни звонка, ни смс, и Адриан, добираясь до её дома, надеется, что она ещё спит. В этом есть и личный интерес: ему нравится смотреть, как во сне все морщинки на её лице разглаживаются, суровость уходит в тень, и возвращается тот невинно-детский ореол, которому в последнее время просто не дают показаться на людях. Люк на крыше открыт, что вполне понятно: он прямо-таки варится в собственном соку в костюме Кота Нуара, а ведь ещё самое утро. Нет, что ни говори, а такая погода ему не нравится. Может, показания термометра являются одной из причин, по которым у Маринетт болит голова?.. Нуар спускается в комнату тихо — даже преувеличенно тихо — но все предосторожности оказываются излишними. Маринетт уже не спит и сидит за столом, что-то сосредоточенно выписывая из ежедневника, неразборчиво бормоча себе под нос комментарии к написанному. В первое мгновение он не может поверить, что она, проснувшись и прочитав оставленную записку (а в этом он уверен — её нет на месте), не сообщила ему о том, как у неё дела. Он превращается и отпускает Плагга, а сам подходит к Маринетт со спины и ласково гладит её по голове. Она никак на это не реагирует. — Как голова? — Не болит, спасибо, — рассеянно отвечает она, обводя в кружок чей-то номер телефона. — Почему не сказала об этом сразу? Молчание. — Маринетт? — Ох, прости, — словно опомнившись, восклицает она и с силой закрывает ежедневник. — Не знаю, что это на меня нашло. — Так почему ты мне не позвонила? — Я проснулась слишком рано и сразу занялась делами. Ты ещё спал. — Могла написать. — Адриан, — измученно улыбается она, поворачиваясь к нему лицом, — я же сказала, что сразу занялась делами. Мне было не до этого. Он пристально смотрит на неё, стараясь угадать, всю ли правду она сказала, и это заставляет её в итоге отвести взгляд. Он в замешательстве почёсывает затылок. — Ты над собой издеваешься, понимаешь ты это или нет? — Однажды это закончится, честное слово. Она говорит это невероятно проникновенным голосом, но он не позволяет себе поддаться на эту уловку. — Когда? Тебя это затягивает, Маринетт. Выпустишь одну коллекцию — займёшься другой, и так будет всегда. Я же знаю, как это происходит. Ты всегда будешь жить в самом напряжённом режиме, у тебя будет постоянно болеть голова, а ты никогда не перестанешь говорить себе, что вот, ещё чуть-чуть, и всему придёт конец. — Чего ты этим добиваешься? — устало шепчет девушка, утыкаясь лбом в его грудь, и Адриан сбавляет обороты, не желая усиливать её и без того никакое самочувствие. — Я волнуюсь, ты же знаешь. Знает. Другое дело в том, что иногда эта забота от окружающих её раздражает. Но сейчас ни сил, ни желания возмущаться у неё нет, и она ограничивается тем, что легонько пихает Адриана кулаком в бок. — Давай, оставь работу в покое и проветрись хотя бы сегодня. Ты давно бесцельно гуляла? — Я не могу всё бросить! — Можешь, — твёрдо заявляет он. — Не вынуждай меня силой тащить тебя на улицу. Она открывает было рот, чтобы начать спорить, но выражение лица Адриана говорит о том, что одержать в споре победу ей явно не удастся. Он твёрдо намерен заставить её отдохнуть. Он видит её такой хрупкой, прямо как те лилии, которые попались ему на глаза в цветочном магазине и как-то гармонично сошлись с образом Маринетт в его голове. Он взял букет как-то незаметно для самого себя. Такая хрупкая, такая нежная… и такая упрямая. А он не может находиться около неё и днём, и ночью, чтобы следить за тем, чем она занимается; чтобы защищать её от нервных срывов; чтобы отводить от неё нежелательные проблемы, способные завладеть её вниманием. Его это злит. Он больше не хочет чувствовать себя беспомощным. Адриан первым поднимается на крышу и подаёт руку идущей следом Маринетт. Её благодарная улыбка ласково греет душу, и он улыбается в ответ. — Плагг, превращение! — зовёт он квами, зная, что тот в комнате и обязательно его услышит. Маленький чёрный кот, осыпая хозяина проклятиями, стремительно мчится к кольцу, а за ним следом с хихиканьем летит Тикки. У Маринетт нет настроения превращаться, и Нуар не находит нужным настаивать. — Ногами или на спине? — Ногами, — вздыхает она и пускает Тикки в сумочку на бедре. Он прижимает девушку к себе, чтобы перепрыгнуть на соседнюю крышу, а там отпускает её и бежит вперёд. Маринетт сдавленно ругается себе под нос и срывается с места, надеясь, что она стартовала не слишком поздно и ещё сможет обогнать Нуара. Из раза в раз он нахально играет на её желании посостязаться и стремлении побеждать, и из раза в раз она попадается на эту уловку. Нуар не может сдержать самодовольной улыбки, когда она, уже не держа себя в руках, позволяет ему завлечь её в соревнование, разбудить азарт, растормошить и вывести из безразличного состояния. Они состязаются с тех самых пор, как познакомились, но за последний год эти состязания приняли более серьёзный характер. Раньше они ещё могли пытаться обойти друг друга ненароком или по въевшейся привычке, иногда — чтобы скоротать время. Сейчас они то и дело специально подначивают друг друга. Ледибаг делает это тогда, когда ей необходимо поднять себе настроение. Кот Нуар делает это тогда, когда ему хочется увидеть задорные искорки в голубых глазах. Ей уже целых двадцать два года, а она по-прежнему ведёт себя как маленькая девочка, когда пытается одержать победу. Он относится к этому довольно снисходительно, не собираясь, однако, просить её изменить это. Кто бы ещё несколько лет назад мог подумать, что старше и умнее себя будет чувствовать он, Кот Нуар, а не рассудительная Ледибаг? Впрочем, он же не знает, как она сама видит себя в такие минуты, так что не ему судить. Он знает, что Маринетт его не то что обогнать, она его догнать-то не сможет, и он с трудом сдерживает ликование. Чтобы победить, ей придётся призвать на помощь Тикки. Если она призовёт Тикки к превращению, будет уже без разницы, кто быстрее. Он всё равно победит. Он вынудит её превратиться. Разумеется, потом она будет злиться и немного обижаться, он опять окажется самым наиподлейшим из всех, кого она знает, она устроит ему выволочку и, может быть, даже ненадолго объявит бойкот, но это уже не будет иметь никакого значения, потому что Кот достигнет единственной цели сегодняшней пробежки. Она отвлечётся. Больше ему ничего не надо. Он прислушивается к звукам за спиной, не оглядываясь на бегу, и слышит долгожданный топот — лёгкий, тихий, похожий на лепет лопастей вентилятора, когда он уже прекращает свою работу. Губы супергероя расплываются в улыбке. — Ты окончательно обнаглел! — возмущённо кричит Ледибаг откуда-то сбоку, всё ещё не поравнявшись с ним. — Я тоже рад тебя видеть, — безмятежно отзывается он и перепрыгивает на соседний дом, когда непрерывная череда крыш вынуждена прекратиться. Она очень рискует, когда решает прыгнуть не с самого края, но у неё нет причин не доверять своему йо-йо, когда есть возможность выиграть пару секунд. Результат оправдывает ожидания — они наконец-то бегут бок о бок, бегут с одинаковой скоростью, и оба задаются вопросом: как на это должны отреагировать парижане? Правда, если они и испугаются, маленькая эмоциональная встряска им не повредит, поэтому ни один из защитников города и не пытается сбавить обороты. Он отчётливо слышит её учащённое дыхание и по глубине вдохов понимает, что Ледибаг устаёт, пусть и делает вид, что ни о чём подобном и речи быть не может. Он неоднократно встречал в литературе яркие, но заштампованные и затёртые до дыр фразы наподобие «его акции сразу возросли». А сейчас он сам ощущает, каково это. Главное — не сдаться. Осталось совсем немного. Побеждать Ледибаг ему нравится так же сильно, как уступать ей победу. Но голос совести, который в душе Кота Нуара является редким гостем, возникает внезапно. Нуар спрашивает себя: разве не ради своей напарницы он это всё устроил? А если ради неё, так какого чёрта? Он замедляет бег. Женская фигурка устремляется вперёд, и теперь он видит не только руки и ноги девушки, но её всю, и не сбоку, а впереди. Он бежит всё медленнее и медленнее, пока не останавливается совсем. Ему видно, как она ещё некоторое время бежит, не осознавая, что произошло, а потом точно так же замедляется и оборачивается. Он готов поклясться, что её губы дрогнули в удивлённой и вместе с тем радостной улыбке. Она позволяет себе немного отдышаться, а потом — шаг, другой — бежит к нему, бежит, а он терпеливо дожидается на том самом месте, где прекратил движение. Он не ошибся — она выглядит очень удивлённой, а в глазах пляшут чертята, наверняка вызванные тем, что она сумела его победить. Он улыбается, довольный результатом, пробуждая этим вполне естественное подозрение. — Ты сдался! — Хорошего же ты обо мне мнения, — вкладывает он в свой голос наигранное возмущение, беззвучно умоляя, чтобы она приняла его за чистую монету. — Значит, поддался! Не прокатило. Он закатывает глаза. — Ты победила, тебе мало? — Да! — хлопает она его по плечу. — Мне нужна честная победа, а не твои подачки. — О подачках у меня и мысли не было, а ты перешла к оскорблениям, радость моя, — угрожающе сверкает он глазами, и Ледибаг стыдливо заливается краской. Есть что-то пикантное в отношениях Ледибаг и Кота Нуара, ведь каждый из них уверен, что держит всё под своим контролем, и никто из них даже не пытается разубедить другого. Обоюдная уверенность удерживает их перед лицом возможных ссор, хотя, казалось бы, должна была помогать им разгораться с новой силой. Нуар даже слегка гордится именно таким раскладом. Кто ещё может похвастаться непомерно большим эго обеих сторон и крепкими узами, связывающими их несмотря ни на что? Они заслужили маленькую награду за ту работу, что с неизменной твёрдостью проделывают для Парижа на протяжении почти десяти лет. Господи, ещё несколько лет, и будет десяток — это с трудом укладывается в голове национального героя. А наградой за усердную службу служит как раз возможность называть напарницу своей во всех смыслах этого слова. Она берёт его за руку и робко смотрит снизу вверх, со всей высоты своего явно маленького для Кота роста. Складочка в углу её рта выдаёт внутреннюю борьбу — видимо, в эту самую минуту она пытается обуздать собственную гордыню. Гордыню, которой раньше не было, и это тоже вызывает в нём прилив жалости. Наверно, ему никогда не откроется в полной мере то, что с ней сделали за три долгих года. Складочка исчезает. Она одерживает вторую победу за этот день, и вторая, пожалуй, гораздо более важная и нужная. — Прости, пожалуйста, — слетает с её губ с такой естественностью, будто ничего и не было. Она ждёт ответа с невольным трепетом, и это греет самолюбие Нуара. Нет, с этим надо что-то делать — они же команда, чёрт возьми! — Было бы за что прощать, — высвобождает он наконец свою руку. — До дома — раз, два… три! Они вновь срываются с места, стремясь как можно быстрее покрыть то же самое расстояние по проложенному маршруту, но в обратную сторону. На этот раз Кот Нуар сдаваться не собирается. Он вынудил Ледибаг шевелиться, он нашёл в ней былой задор, а это говорит только об одном. К привычной Леди должен присоединиться не менее привычный Кот. Девушка самую чуточку сбита с толку одержанной победой, поэтому переключиться на рабочий режим при новом соревновании ей удаётся не сразу. Она бежит, как ей самой кажется, с максимально возможной скоростью, но спина в чёрном костюме упрямо маячит впереди, поддразнивая её, служа постоянным напоминанием об её несовершенстве. Она чувствует отзвуки злости. Ледибаг должна быть первой. Ледибаг должна победить какой бы то ни было ценой. Она, конечно, благодарна Коту Нуару за то, что он вытащил её из дома, но вот приходить к финишу первым она ему не позволяла. Ох, и надерёт же она ему уши! Она ещё быстрее переставляет ноги, хотя быстрее уже некуда.

***

Он впервые ощущает себя настолько выжатым, что ему стоит больших трудов даже просто перевернуться на кровати, чтобы не лежать лицом в одеяло. У него болит буквально всё, что только может болеть, а то, что не может — то просто поддерживает общее состояние, чтобы не оставаться в стороне. Адриану кажется, что он не сможет пошевелиться ещё с неделю. Пошевелиться даже ради спасения собственной жизни. Зато Маринетт выглядела вполне довольной, хоть и находящейся в таком же состоянии, и он готов согласиться с тем, что сегодня цель оправдывала средства. Маринетт Дюпен-Чен. Одно имя, две фамилии. Одна девушка, две личности. Она видится ему то взрослой и целеустремлённой женщиной, то робкой и неуверенной девочкой. Среднего не дано. Натура Кота Нуара проскальзывает в нём всё чаще и чаще, поскольку только она идеально подходит каждому из лиц, сокрытых в Ледибаг. Когда-то Плагг говорил, что Кот станет неотступной тенью Адриана; тенью, которая сможет брать инициативу в свои руки. Тогда Адриан только беззаботно фыркнул, но теперь он в полной мере понимает, что поучения квами были вполне справедливыми. Какое он вообще имеет право сомневаться в Плагге? Правильно, никакого. Ещё бы понимал он это вовремя, мог бы сам собой гордиться. — Плагг, — лениво зовёт он своего квами и терпеливо дожидается, пока тот появится в поле зрения, — а тебе хоть раз попадался Нуар, беспрекословно слушавшийся твоих указаний и советов? — Допустим, — ворчливо отвечает тот, и по одному этому тону заметно, что тема ему не нравится. — Как его звали? — Их. Рохля-один и рохля-два. — Да ну тебя, а если серьёзно? Плагг — неужели? — смущается. — Не скажу. — Почему? — Мне за них стыдно. Лаконичный и честный ответ. Адриан на всё готов, лишь бы Маринетт его слушалась, а Плаггу тут, видите ли, стыдно! — Послушай, — отрывает он всё же голову от кровати, но на этом порывы двигаться прекращаются, — а что ты испытываешь, когда Нуары тебя не слушаются? — Гордость, наверно. Немножко. Гораздо больше тревоги и бессильной злости. А у них с Плаггом гораздо больше общего, чем он думал. Разумеется, он испытывает гордость за Маринетт. Да и как можно её не испытывать, зная, что у неё есть своя голова на плечах, что она умеет отстаивать собственное мнение, принимать решения и нести за них ответственность? Но Плагг прав. Тревога за неё не покидает его очень, очень долгое время — может быть, с того самого дня, когда он понял, что она готова на всё ради выполнения своего долга. И подпитывается эта тревога злостью, которая неразрывно связана с тем, что он не в силах повлиять на какое-либо её решение. Не тот уровень. Вот если бы он жил с ней и мог быть рядом чуть ли не двадцать четыре часа в сутки, всё было бы иначе! Эта мысль вспыхивает ярким пламенем, и молодой человек даже задерживает дыхание, отчётливо видя, как прямо перед ним расстилается широкая дорога, ведущая к нужному результату. Конечно, он может с ней жить. Необходимо просто сделать ей предложение.