Лилии не прядут

— Если ты сейчас же не успокоишься, я привяжу тебя к стулу и запру в ванной, да так и не выпущу до самого твоего выхода, — угрожающим тоном говорит Алья и создаёт из ленты на стене ещё одну складку, закрепляя её булавкой. — Сама попробуй, — почти жалобно огрызается Маринетт и нервно обмахивается тетрадкой, взятой из ящика стола. Нет, она бы и сама была не против успокоиться, да вот только где его взять, это спокойствие? Она гладит волосы за ухом, проверяя, не выбились ли пряди, и подходит к зеркалу. Мозг отказывается усваивать информацию — и ей кажется, что оттуда, из-за холодной стеклянной стены, на неё смотрит незнакомка. Бледная, испуганная и явно чувствующая себя не в своей тарелке незнакомка. Тёмные волосы, собранные в изящную шишку (она не понимает, как на эту причёску можно было потратить почти полтора часа) делают лицо ещё бледнее. Маринетт осторожно касается шпильки с жемчужной бусиной на конце. — Убери-ка свои руки, радость моя, потому что переделать тебе это уже никто не успеет, — нравоучительно замечает Алья, проходя мимо неё к другой стене. — И постарайся не поддаться своей феноменальной неуклюжести, хорошо? Они смеются. Напряжение Маринетт немного ослабевает. До полного покоя, правда, далеко, но хотя бы что-то. С лестницы раздаются шаги, следом — стук. — Кто? — спрашивает Маринетт, испытывая непреодолимое желание заняться чем-нибудь полезным. — Дорогая, открой дверь, у меня руки заняты, — отвечает Сабин. Девушка распахивает дверцу люка и забирает у мамы большой чехол, чтобы та смогла подняться. — А разве мы будем надевать на меня платье здесь? — неуверенно спрашивает она, едва Сабин забирает чехол обратно в свои руки. — А где ты предлагаешь это делать? Внизу? Там сейчас твой папа и Адриан. — Адриан здесь? — в паническом порыве пищит Маринетт. Алья тут же подскакивает к ней, хватает тетрадку и начинает активно обмахивать. Перепуганная невеста заставляет себя думать о платье, в котором ей предстоит провести день. Если быть до конца откровенной, она не понимает, зачем соблюдать традицию с невестиной игрой в прятки — всё равно её платье видел весь Париж, так что уж говорить об Адриане, который мог наблюдать за процессом создания? О да, это подарок от Габриэля лично ей — то самое свадебное платье, что было создано по её эскизам. Работа, благодаря которой она выиграла в конкурсе и попалась дизайнеру на глаза. Она не ожидала от него такого шага. В четыре руки Сабин и Алья одевают Маринетт. Белый атлас приятно скользит по коже. Витые шнуры-лямки врезаются в плечи — мама поправляет ткань на спине, и давление от лямок исчезает. Проворные пальцы утягивают шнуровку сзади. Алья со всех сторон поправляет юбку. Маринетт вздрагивает от неожиданности, когда подруга холодными пальцами завязывает на её ноге свадебную подвязку. — Ты серьёзно? — со страдальческим видом спрашивает Маринетт. — Всё нормально, — подмигивает Алья. — Ты же не хотела уйти без неё? — Именно так я и собиралась сделать. — Ничего не желаю слышать. Потом ещё спасибо скажешь. — А фату-то я забыла, — всплескивает руками Сабин и убегает из комнаты. Виновница торжества разглядывает себя в зеркало. Свет из окна падает так, что создаётся впечатление, будто атлас нежно светится, прямо как… Прямо как слёзы квами. А перстень выгодно дополняет это впечатление. Маринетт вспоминает, как Тикки впервые заплакала при ней, как она периодически плакала в Лондоне — вернее, они плакали — и вихрь воспоминаний захлёстывает её с головой. Мимо неё проходит и то, как на неё надевают фату, окружив ею уложенные волосы; и то, как Сабин, то сияя от гордости, то плача от радости, кружится вокруг, раздавая последние советы; и то, как Томас каждые минут десять пытается зайти в комнату, но его прогоняет слаженный женский гам; и то, как мама в конце концов оставляет девочек одних; и то, как Алья переодевается в тускло-бирюзовое платье подружки невесты… Признаки оживления она подаёт только перед самым выходом из комнаты. — Алья, где Тикки? — встревоженно спрашивает она и рыскает взглядом. — Улетела ещё утром, ты забыла? — Точно, — бормочет Маринетт себе под нос и, натянув на лицо малость утомлённую улыбку, с помощью подруги спускается вниз.

***

На том, чтобы провести церемонию бракосочетания в Нотр-Даме, настояла она. На том, чтобы они с Альей приехали немного пораньше — тоже. Мастер Фу, конечно же, получил приглашение на свадьбу, иначе и быть не могло. Но отдать ему Нурру она должна до того, как приедет Адриан. Она искренне надеется, что это — последний секрет, который она вынуждена от него утаивать. Нурру и Тикки улетели утром, и Маринетт подбирает подходящие слова, чтобы объяснить мастеру Фу, что происходит. В соборе уже находится довольно много людей — имеющих отношение к празднику в том числе — но пожилой мужчина отыскивается без особых проблем. А когда Маринетт с Альей подходят ближе, все нужные и подготовленные слова разом вылетают из головы. Объяснять отсутствие Нурру нет нужды — сиреневый силуэт отчётливо виден в том углу, где стоит мастер Фу, виден только им, близко подошедшим, надёжно укрытый от посторонних взглядов. Крепко-накрепко закрыть рот заставляет не Нурру, а Тикки и Плагг. Оба квами — божья коровка и чёрный кот — неподвижно висят перед мастером, прислонившись спиной к спине и закрыв глаза, а воздух вокруг них еле слышно потрескивает. Хранитель сквозь сжатые зубы произносит какое-то короткое слово на неизвестном девушкам языке, на короткое мгновение Тикки и Плагг наполняются ярким сиянием, а потом всё прекращается. — Уже всё? Можно открывать глаза? — недовольно спрашивает Плагг. — Можно, — разрешает мастер Фу. — Что здесь происходит? — решает вмешаться Маринетт. Тикки, успевшая соскучиться, треплет её по щеке. — В следующий раз будешь думать, что говоришь, — слышат они поучения, которым, судя по всему, подвергается Плагг. — Да следующего раза уже не будет! — Сам виноват. — Эээ, мсье Фу, — вскидывает брови Алья, — мы по-прежнему не понимаем, в чём дело. — Дело в чистой случайности. Я спросил у Плагга, не хочет ли он связать свою жизнь с жизнью Тикки, чтобы они могли знать, где находятся и что с ними, а он возьми и ответь мне: «Вы хотите, чтобы я подошёл к ней и спросил: „Тикки, ты выйдешь за меня“?» Тикки как раз была неподалёку и ляпнула «да». — Я отвечала на вопрос, который он задавал вам, а не на тот, про который он говорил, — возмущается квами Ледибаг. — Сейчас это не имеет уже никакого значения. Как только заветное «да» было произнесено, процесс, создающий связь, начался. Маринетт хихикает, прижав правую ладонь к щеке. — Так вы теперь женаты? — уточняет она у Плагга. — Женаты, не женаты, какая разница? — Плагг! С недовольным ворчанием чёрный кот просачивается сквозь стену. Компания разражается дружным смехом. — А вы, мадемуазель Дюпен-Чен? — обращается к ней мастер Фу. — Прекрасно выглядите. Готовы? — Не очень, — признаётся она. — Немного страшно. — С кем не бывает, — пожимает он плечами. Маринетт хочет сказать что-то ещё, но Алья хватает её под локоть и отводит в сторону. Глаза подружки невесты светятся если не восторгом, то его предвкушением. Она ведёт несколько ошалевшую девушку к только что прибывшему Томасу. — Значит, так: юбку осторожно — умоляю, очень осторожно — придерживай вот здесь, сбоку, — слышит Маринетт голос Сезер и пытается хоть что-нибудь запомнить. — Смущаться, пока будешь идти к Адриану, не вздумай. Если немного смутишься уже перед священником, выйдет неплохо, румянец тебе не повредит, только не переборщи. Сначала ты кинешь букет, помнишь это? Кидай мне, не вздумай повернуться в другую сторону. Потом Адриан должен будет снять с тебя подвязку. — Стой, что? — перебивает она щебет. — Прямо здесь, при людях? — Ой, да не знаю я. Когда он будет стягивать подвязку, ногу немного подними, чтобы ему удобнее было. Потом постарайся не наступить на платье и не упасть, когда все будут выходить на улицу… Маринетт уже не слушает Алью — с другой стороны под руку её берёт Томас. Она смотрит на доброе, открытое лицо отца и чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. — Нет-нет, плакать тоже не смей, — вторгается и сюда Алья. — Конечно, очень маловероятно, что тушь потечёт, но надо быть настороже. Ну, давай, успокойся. Ты же не хочешь, чтобы Адриан увидел тебя в слезах? Кто-то закручивает неугомонную Алью, куда-то уносит, всюду сменяются лица, которые Маринетт не может разглядеть. Рука отца надёжно поддерживает её в этом человеческом круговороте. — Поверить не могу, что выдаю тебя замуж, — тихо смеётся Томас. — Совсем недавно ты на одну мою ладонь помещалась. — Эээ… да, точно, — скупо улыбается она. Неотвратимо надвигается тоска и нежелание покидать родительский кров. — Выше нос, девочка! Мы же не хотим выглядеть так, будто я тебя тащу к алтарю насильно? Смешок где-то за спиной — это Сабин приносит забытый в спешке дома букет невесты. — Ой, мам, — заливается краской Маринетт, — спасибо. — Я надеюсь, сказать «да» ты не забудешь, м? Она пристально вглядывается в голубые глаза мамы — такие же, как у неё самой — и видит в них отблески беспокойства. Слова теряют всякое значение. Остаётся только любовь, бескорыстная и безграничная любовь к самому дорогому на свете человеку, которого вдруг так не хочется покидать. — Ой, да ты опять готова расплакаться, — суетливо роется Сабин в сумочке и достаёт бумажный платок. — Держи и не вздумай распускать нюни. Ещё не время. — Когда мы с твоей мамой играли свадьбу, она не пролила ни одной слезинки, хохотала как безумная и бушевала, по-моему, больше всех гостей, вместе взятых. Праздничную программу в итоге проводила она, а не ведущий, — доверительно сообщает Томас, и Сабин смущённо улыбается. — Первая часть абсолютно верна. На свадьбе я не плакала. — Зато потом, когда я привёз её домой, она целую неделю хандрила и всё порывалась вернуться обратно. — Правда? — Маринетт не может представить маму грустной. Мама — это мама, надёжнейший оплот, и она по определению не может подвергаться наплыву плохих эмоций. Лица родителей говорят о том, что и они не всесильны. Но для своего ребёнка она обязана быть такой же всемогущей, как Сабин — для неё. Гомон, царящий в стенах собора, резко смолкает. Маринетт испуганно озирается по сторонам, надеясь увидеть причину такого поведения. Сабин и Алья одновременно пихают её в бок, чтобы она успокоилась. А потом она понимает, куда все смотрят. В белом костюме, с алой розой в бутоньерке к алтарю плавным шагом идёт Адриан. Маринетт не замечает, в какой момент Томас уверенно начинает двигаться вперёд: она думает о том, что множество раз видела Адриана в чёрном костюме, и никогда — в белом. А ещё — о том, что чёрный костюм на Агресте-младшем ей нравится больше. Вдруг восприятие окружающего мира становится чётче, шаги — твёрже, мысли — яснее. Маринетт гордо поднимает голову. И встречается взглядом с Адрианом. Буйство красок, смесь ароматов, синтез звуков — всё это складывается в цельную картину, окончательно выкристаллизовывается, оформляется до мельчайших подробностей. Туман в голове рассеивается. Это её праздник. Её и его. Их праздник. Это она выходит замуж. Маринетт встаёт рядом с Адрианом и позволяет себе мельком окинуть гостей. В передних рядах она находит Габриэля и улыбается ему краешком губ. Габриэль — невероятно! — тепло улыбается ей в ответ. Эта улыбка тёплым огоньком ложится на сердце, уютной лампадкой согревает самолюбие. Она смогла что-то переломить в Агресте-старшем. А раз смогла это, то остальное и подавно сумеет. Мысли о безграничности человеческих возможностей уводят её за собой, и она практически не слушает слов брачной клятвы. Выныривает только тогда, когда от неё требуют ответа на один-единственный вопрос — и здесь говорит «да» не охрипшим, а звонким и чистым голосом. Адриан касается её губ легко, ласково, но большего в эту минуту ей не требуется — как, наверно, и ему. Тепло узких губ, чуть шероховатая ладонь на щеке — кто сказал, что этого не хватит для того, чтобы почувствовать себя нужной и любимой? Сначала робко и одиноко, а затем всё более и более мощным фронтом раздаются аплодисменты, поднимаются под высокие своды собора, ударяются о них и несутся обратно самым настоящим рокотом. Маринетт отворачивается от Адриана со счастливой улыбкой на губах, видит искреннюю радость на лице Альи и, недолго думая, бросает букет. Чьи-то руки тянутся поймать его, кто-то кричит, кто-то смеётся, кто-то толкается, но загорелые пальцы обхватывают стебли, Алья с победной ухмылкой вдыхает аромат белых и красных роз, и у новобрачной отлегает от сердца. Алья её не убьёт. Не сегодня. Она понимает, что все эти фразочки не выходят за границы шуток, но всё-таки… Чтобы снять подвязку, им разрешают уйти в отдельную комнатушку. Маринетт припоминает наставления Альи и приподнимает ногу. Несколько секунд — и кружево скользит по ноге вниз, к колену, к лодыжке… — Серьёзно? — восклицает Адриан и сдавленно хохочет. — Что? Он поправляет на ней юбку и поднимается, держа подвязку в зажатом кулаке. В зелёных глазах пляшут явно нуаровские чертята. Маринетт чувствует, как губы расплываются в улыбке. — Что серьёзно? — Кто искал тебе подвязку? — Алья. — Так и думал, — берёт он её за руку и первым выбегает обратно, под холостяцкое улюлюканье бросая в Нино ленту, украшенную кружевами. Маринетт присматривается к подвязке и не может удержаться от смеха. Нино держит в руках красно-чёрный аксессуар. Она готова расцеловать Алью и весь мир с ней заодно.

***

До дома Агрестов, где ей теперь придётся жить некоторое время, пока не уладится вопрос с квартирой, Маринетт доходит босиком — сил носить туфли у неё больше нет. На праздновании, которое здесь же и состоится, до этого никому нет дела. В дверях она чуть не врезается в лысоватого мужчину. — Ох, простите, пожалуйста, — торопливо бормочет она. Мужчина оборачивается, и в нём она узнаёт — с долей удовольствия, надо сказать — мсье Рубена. — Это вы меня простите, мадемуазель… — Мадам. — И ещё раз простите, мадам… — Агрест. — …мадам Агрест. Вы потрясающе выглядите. Достойная партия для мсье Агреста-младшего. — Кто-то меня звал? — подходит к ним Адриан и ненавязчиво кладёт руку на талию Маринетт. Она нутром чувствует, что в любой момент в этом жесте может проскользнуть угроза. — Это мсье Рубен, рецензент, — словно успокаивая, объясняет девушка. — Он сказал, что мы с тобой неплохо смотримся вместе. — Я слышал про вас от отца. Приятно познакомиться, мсье Рубен, — протягивает Адриан руку, и Марк её пожимает. Маринетт переводит дух. — Дизайнер и модель — интересная комбинация, верно? Вы позволите мне написать об этом статью? — Пишите, — одновременно пожимают Маринетт и Адриан плечами и смеются. Рецензент уходит, чтобы найти в толпе Габриэля. Адриан берёт Маринетт за руку. — Не хочешь переодеться в другое платье? Думаю, в этом тебе будет немного неудобно. — Я же не брала с собой одежду. — Ты — нет. А Алья предусмотрительная. Словно по сигналу, Алья крепко обнимает её и ведёт за собой — переодеться. В коридоре она закрывает Маринетт глаза ладонями. — Эй! — возмущается она, но даже и не думает сопротивляться. — Тихо! Адриан хотел, чтобы у тебя всё-таки стоял на тумбочке букет вместо того, который ты так удачно выкинула в меня. Тебе понравится, вот увидишь. Маринетт позволяет вести себя к загадочному букету. Её переполняет нежность ко всем — к Адриану, к Алье, к родителям, к Габриэлю — а вместе с нежностью приходит умиротворение. Дверь открывается. До Маринетт долетает сладкий, знакомый аромат, но какой именно цветок так пахнет, вдруг вылетает из головы. Алья делает ещё несколько шагов вперёд и убирает ладони… — Ну как? Он прелестный, правда? Маринетт ошалело смотрит на огромный букет белых лилий.