Лилии не прядут

Людовик VIII, наследный принц Франции и новообъявленный король Англии, сидел на троне и откровенно скучал. Перед ним выступал с докладом один из доказавших свою преданность баронов, но мысли юного короля занимало лишь одно: он понимал, что нельзя рассчитывать на благосклонность народа, если трон был отнят силой (как оно и вышло), а коронация так и не состоялась. Необходимо было восстановить своё доброе имя перед чужими подданными. Идей, разумеется, не было. — …и отряд благополучно вернулся, готовый и дальше служить вашему величеству верой и правдой, — заливался барон, не замечая, казалось, того, что до его доклада никому нет дела. Немногочисленные придворные, находившиеся в тронном зале, восприняли отсутствующий вид Людовика как разрешение относиться к оратору с истинно французским пренебрежением, до которого англичанам было ещё расти и расти. — Скажите, барон, — лениво протянул король, накручивая на палец прядку волос, — а вам не кажется, что народ может поднять восстание? — Зачем ему это делать, ваше величество? — А вас бы не возмутил совершенно чужой человек на троне? — Если бы он повёл страну к процветанию, почему бы и нет? — Вот видите, — нарочито громко вздохнул Людовик, — вы умный человек, для вас эта ситуация до неприличия понятна и проста. А подавляющее большинство англичан — народ тёмный, ему всё необходимо разжёвывать. Не дождавшись от собеседника ответа на это заявление, король подпёр голову кулаком. — Мы же с вами осознаём необходимость дворцового переворота в этой варварской стране? — Разумеется, ваше величество, — вытянулся барон. — А они не осознают. Король — новый король, я имею в виду — несёт свет и надежду на счастливое будущее. И нужно их в этом убедить. Есть идеи? В зале повисло молчание — такое густое, что даже двигаться представилось невозможным. Терпение августейшей особы лопнуло с глухим хлопком — или это за закрытой дверью упало что-нибудь тяжёлое, но никакой разницы для присутствующих не было. Каждый придворный остро ощущал, что живым отсюда может и не выйти. — Какие будут идеи? — медленно повторил Людовик VIII и огляделся по сторонам. Один за другим попадавшие в его поле зрения втягивали головы в плечи. — Позвольте, — робко поднял руку всё тот же барон и нервно кашлянул. — Может, вашему величеству стоит утвердить знаки собственной власти? — И чем это поможет? — Всё дело в символике. Нужно придумать что-нибудь такое, что будет внушать трепет и уважение. — Например? Мужчина обвёл взглядом тронный зал и посмотрел в окно, из которого открывался вид на тщательно разбитый и потому скучный парк. — Например… цветы. — Цветы? — нахмурился король. Одного этого было бы достаточно для того, чтобы заставить среднестатистического подданного прикусить язык. Барон, однако, всё больше и больше входил в раж. — Да, ваше величество, цветы. Вот, допустим, Людовик — сократим ваше имя до Луи и свяжем с… лилиями. — С лилиями?! — Благородный и изящный цветок, в самый раз для короля. Людовик поднялся с трона и несколько раз прошёлся туда-сюда. — Ну… хорошо, а дальше что? — задумчиво протянул он наконец. — Допустим, мы возьмём даже не одну, а три лилии. — Белых? — Почему белых, золотых. Белые я уже у кого-то видел. Как объяснить англичанам, что они означают? — Возьмите три добродетели, ваше величество. — Какие? — Способные указать на вашу мудрость. Первая лилия пусть являет собой сострадание. Людовик одобрительно хмыкнул. — Тогда вторая, — начал он и ненадолго задумался, — вторая пусть говорит о том, что моё величество склонно к правосудию, правильно? — Точно так, ваше величество. — А третья? — Почему бы не рассказать им о вашем милосердии? Получится, будто вы проявляете о них отеческую заботу. Лицо правителя прояснилось, взгляд посветлел. Гроза миновала. По залу пронёсся шелестящий вздох облегчения. Кто-то судорожно прокашлялся. — Все свободны, — похлопал король в ладоши. — А вы, господин барон, найдите здесь какого-нибудь художника и позовите сюда. Вас, разумеется, я тоже жду. Барон низко поклонился и торопливо покинул помещение.

***

Людовик VIII стремительным шагом шёл по извилистым коридорам дворца. Алая мантия тяжело колыхалась за спиной, мешала двигаться максимально быстро и этим только раздражала своего хозяина. Перед очередным поворотом его догнал барон, не так давно пожалованный в советники. — Вы куда-то торопитесь, ваше величество? — заискивающе спросил он, семеня следом. — На судебное разбирательство, — небрежно обронил тот и поправил мантию на плече. — Вчера обнаружили предателя, вы разве не слышали? — Но разве вам обязательно нужно присутствовать? — А как ещё? — удивлённо воскликнул Людовик и резко остановился. — Разобраться с изменником могут и без вас. — А мне тогда что делать, украшать трон? Если вы забылись, я напомню: король тут я. — Ваше величество, — замахал руками советник, — побойтесь бога! — В чём дело? — Вспомните, что сказано в Библии: лилии не прядут. Людовик строго нахмурился, но на его приближённого это не произвело никакого эффекта. Напротив, тот широко улыбался своей самой доброжелательной улыбкой. — Ваше величество, вы должны хранить себя для страны и народа. Мелкими делами занимаются ваши верные слуги, это наш долг. — Но… — Нет-нет, вы — наши три золотые лилии. Доверьте изменника нам. В коридоре уже стала останавливаться недоумевающая прислуга. Английский король и французский принц раздражённо махнул рукой. Идти против Библии было бы неразумно. Злить народ, и без того недовольный его правлением — тоже. Намекать на то, что Франция не верит в Бога — это уже просто-напросто опасно. После такого он мог бы и не попасть в родную страну никогда, а лишаться жизни на чужбине Людовику не хотелось. Лилии не прядут. Судебное разбирательство прошло без вмешательства высшей власти.

***

Маринетт с силой закрывает подвернувшийся исторический роман, который она читала только для того, чтобы скоротать время до возвращения Тикки. Только что влетевшая в распахнутое окно квами удивлённо моргает. — Маринетт, всё хорошо? — Почему везде лилии? — девушка едва не рычит от злости. — Везде эти чёртовы лилии! В букетах от Адриана — лилии, назвал он меня совсем недавно лилией, в историческом романе — и в том лилии! — Тише, — разносится по комнате успокаивающий тонкий голосок. — Не зацикливайся на этом. Думай о чём-нибудь хорошем. — О чём? О том, что нашим врагом оказался отец Адриана? О том, что он меня едва не задушил? — Ты не так понимаешь слово «хороший». — А тебе не кажется, что в моём положении в последнее время ничего хорошего увидеть и нельзя было? Тикки вздыхает. На это у неё ответа не находится. Маринетт подходит к окну и опирается руками об оконную раму. По дороге время от времени проезжают машины: кто-то куда-то спешит, кто-то строит и выполняет планы, а она, Маринетт Дюпен-Чен, сидит в своей комнате, оформленной в розовых тонах, и ленится решать что-либо. Кто-то неожиданно останавливается перед самым светофором, кто-то сигналит незадачливому водителю, слышится приглушённая ругань, а девушка вдруг понимает, что у неё давно-давно не болела голова. И не будет. Ведь Нурру здесь, у неё. Всё закончилось. Даже не верится. — Нурру, — ласково и осторожно зовёт она. — Что? — возникает он справа, а рядом с ним — Тикки, и на её лице явственно читаются забота и любопытство. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я лично отвела тебя к мастеру Фу? — Мне будет очень приятно, если ты так поступишь. — Не волнуйся, Маринетт — улыбается Тикки, — и не бойся ответственности. Неси её до конца. — Ответственности? — Ты взяла ответственность за Нурру, когда забрала его от Габриэля. Это же очевидно. Ага, конечно. Очевидно. Очевидно для кого угодно, но только не для Маринетт. Ладно, уж больше-то она никогда не станет так рьяно проявлять инициативу. Себе дороже. И Тикки не сможет её заставить, нет-нет. Она смотрит на обоих квами и чуть ли не кожей ощущает царящее между ними доверие и взаимопонимание. Они не просто маленькие головастики, работавшие вместе — они семья. И они бесконечно дороги друг другу, хочется этого кому-нибудь постороннему или нет. Тикки права. Маринетт должна лично проследить за тем, чтобы Нурру благополучно добрался до мастера Фу. Она потом не найдёт себе места от тревоги, если поступит иначе. И Тикки видит, к какому решению она приходит. И расцветает благодарной улыбкой. Как и Нурру. На какое-то мгновение девушка ощущает себя частью маленькой семьи, к которой относятся квами. Ощущает и силится удержать это ощущение подольше. Оно безумно ей нравится. И быстро проходит. Люк в полу распахивается, и квами прячутся на шкафу. Маринетт оборачивается. — Мам? — Спустись, пожалуйста. Заинтригованная, она спускается по узкой лестнице следом за мамой. Причина, по которой её вдруг позвали, видится расплывчато. В голову приходят самые разные варианты, но ни один не претендует на истину в последней инстанции. Сабин сворачивает не в кухню, а в гостиную, чем немало озадачивает дочь. А перед самой дверью останавливается. — Мама, что случилось? — с подозрением спрашивает Маринетт. У неё вдруг начинает посасывать под ложечкой. — Всё хорошо, — немного грустно улыбается женщина, и в уголках глаз у неё собираются маленькие морщинки. Сердце Маринетт почему-то ёкает от этой картины. — Давай, заходи. Она толкает дверь и неуверенным шагом заходит в гостиную. Увидеть там она готовится что угодно… …но видит всего лишь Адриана. Немного смущённого Адриана. А рядом с ним — немного покрасневшего Томаса. Сабин кладёт руку ей на плечо. Маринетт смотрит то на одного, то на другого участника неведомого ей спектакля, но не может ничего сообразить. Обрывки, которые она успела уловить, настолько крохотные и несостыкующиеся между собой, что ей вообще не хочется ломать голову. — Маринетт, — почти торжественно начинает Томас, но тут же сдувается, — ты не хочешь объяснить, что происходит? — Вообще-то, это я хотела спросить. — Спокойно, — вмешивается в общее недопонимание Адриан. — Я хочу поговорить со всеми вами. Сердце пропускает несколько ударов. Маринетт догадывается, что здесь может происходить. Только вот ей в это не верится. — Мсье Дюпен, мадам Чен, вы сумели сотворить чудо: настоящую крепкую семью, — проникновенным тоном продолжает молодой человек. — Я в какой-то мере завидовал Маринетт, потому что у меня такого не было. Она незаметно закатывает глаза. Вот чего-чего, а долгих разглагольствований и хождения вокруг да около она не вынесет. Да и слушать, как её бессовестно расхваливают, тоже не особо приятно. А Адриан — нет, ну он серьёзно? — не видит, что ей хочется впечатать его в стенку. — И я хочу поблагодарить вас за то, что Маринетт выросла именно такой. Не знаю, как она это сделала, но она заставила измениться в лучшую сторону даже моего отца. Кто-нибудь, научите её проваливаться сквозь землю! Сабин с лукавой улыбкой смотрит на неё сбоку, и эти взгляд и улыбка прожигают её насквозь. А Адриану это всё нипочём. Разве что заикается немного от волнения, не зная, как нужно вести себя в подобной ситуации. Убить его мало. — Я хочу создать такую же семью, — заявляет наконец он и выдерживает эффектную паузу. — Можно рассчитывать на ваше благословение? Эффект от вопроса полностью смазывается: Томас хлопает новоявленного жениха по плечу, а Сабин с растроганной улыбкой заключает его в объятия. Маринетт стоит на месте, переминается с ноги на ногу и невольно чувствует себя лишней в этой практически семейной идиллии. Желая напомнить о себе, она кашляет. — Это всё замечательно, конечно, — с лёгкой язвительной ноткой говорит она, не выдерживает и улыбается, — но меня спросить никто не хочет? Действительные родственники отходят от потенциального. Адриан, не отрывая от неё чуточку встревоженного лучистого взгляда, простым и неброским жестом достаёт из кармана квадратную коробочку и опускается на колено. — Маринетт Дюпен-Чен, — раздельно, отчётливо произносит он, и по спине у неё бегут мурашки, — ты станешь моей женой? С негромким хлопком коробочка открывается. На бархатной подстилке лежит серебряный перстень с опаловым кабошоном. Точная копия того самого, ради которого Габриэль едва не пошёл на убийство. Семейная реликвия? Доверенная ей? Отлично сработано. Мир сжимается до размера глаз Адриана, ярко-зелёных глаз ночного хищника, одноклассника, напарника, друга, парня и сына известного модельера — следовательно, когда-то недосягаемой мечты. А ныне эта мечта стоит перед ней на колене и протягивает коробочку с кольцом. Колени мелко трясутся. Маринетт не даёт себе труда остановить это. Как со стороны слышит она свой охрипший голос, произносящий короткое, но ставшее таким тяжёлым «да». Кольцо обхватывает палец и приятно холодит тонкую кожу, оттягивает руку. К этому ещё придётся привыкнуть. Где-то вдалеке счастливо всхлипывает Сабин. Мир расширяется до размера глаз Адриана, ярко-зелёных глаз… кого? Ярко-зелёных глаз жениха.