Научись смотреть в глаза солнцу! (20-летний цикл)

      …Он полз, а пули сбивали листву над его головой, врезали молоденькие веточки, лохматили толстую многолетнюю кору, и без того испещрённую шрамами и морщинами.       Он полз, а пули глухо щёлкали, кроша красный кирпич укреплённых стен, с противным чавканьем впивались в землю, и застревали в ней, тускло поблёскивая, как мёртвые металлические осы. И он вжимался всем телом в эту изуродованную, израненную землю, и полз, полз вперёд.       Он не умел молиться, но в его душе постоянно звучало что-то невысказанное, на одной высокой ноте, неизвестно к кому обращённое. И разобрать в этом можно было только одно: «Вода. Лишь бы добраться до воды!»       И он добрался. Подтянулся на животе по вязкому глинистому берегу, зачерпнул каской из мутной реки. Вдруг — его глаза на мгновение ослепли, а уши, словно ватой, надолго забило звенящей тишиной.       — Контузия, — подумалось как-то по-будничному. — А надо возвращаться. Глупо умереть сейчас, когда вода уже в руках, а в крепости так её ждут. А он… ещё попьёт. Потом.       Тишина не прекращалась. Нет, это поначалу она казалась полной тишиной. На самом деле в ней постепенно начал проступать спокойный шум ивовых листьев, цвирканье цикад, плеск мелких речных волн о береговую кромку. Если это и была контузия, то какая-то неправильная. Изменились и запахи: удушающая вонь гари уступила место лёгкому аромату млеющей летней травы, приправленному горьковатыми нотками влажных водорослей.       Он протёр грязной рукой запорошенные, воспалённые глаза с опалёнными почти под корень ресницами: вода в каске была прозрачной и чистой, с несколькими крупинками светлого песка на дне, и в ней отражалось глубокое вечереющее небо. Противясь раздирающему внутренности инстинкту самосохранения, он выпрямился во весь рост. Ничего не случилось. Ничто не нарушило мирную благодать тёплого летнего вечера. Слева послышались шаги и звонкий девичий смех. Он изумлённо оглянулся — и чуть не выронил свою драгоценную ношу: по невесть откуда взявшейся мощёной дороге с клумбами «анютиных глазок» по бокам, полуобнявшись, медленно шли парень и девушка. Одежда на них была незнакомой, яркой, с надписями на заграничных языках. Но он всё равно почувствовал: это свои, наши. Что они здесь делают?! Неужели они ничего не знают о прорыве?! Это невозможно!       — Родненькие, бегите! — но охрипшее, распухшее от жажды горло не пропускало голос. Однако, парочка, что-то почувствовав, встревожено завертела головами. Девушка глянула в ЕГО сторону — и, попятившись, завизжала. Парень, проследив за её взглядом, тоже вскрикнул, и потащил подругу стремглав за собой, прочь. Девушка в ужасе зажимала рот ладонью и на бегу постоянно озиралась.       ОН мгновенно обернулся, нашаривая на поясе гранату. Окружили?!.. …Лучше смерть!.. …Но больше вокруг никого не было, только ветер лениво качал верхушки осоки. Вопли девушки затихли вдали. Неужели она испугалась ЕГО, своего? ОН сделал несколько шагов назад, потом повернулся и побежал.       ОН бежал, и слепой абсурд происходящего стегал его по оголённым нервам. ОН бежал, пока не наткнулся на какие-то старые руины, торчащие из земли оплавленными останками красных кирпичных стен. Покрытый с головы до ног грязью и запекшейся кровью, чуждый этой нелепой, красочной, тёплой, мирной реальности, ОН положил на верхушку развалин ладонь, чтобы только не сойти с ума, дотронуться до части своего сознания, своего времени, от которого его отсекли, как младенца от пуповины.       И тут всё вернулось на свои места. И выстрелы, и дым пожарищ, и беззвёздная военная ночь. Кирпич потёк под пальцами огненными обжигающими ручьями. ОН отдёрнул руку. Потом, шатаясь, медленно побрёл вдоль стены к своим. В крепости ждут ЕГО воду. И ОН её донёс.       ОН остановился и в последний раз оглянулся на Мухавец. В чистую прозрачную воду из другого мира закапали слёзы. Рядовой солдат Советского Союза плакал от счастья, от осознания того, что ЕГО НАРОД выстоит, выдержит эту войну. И будет над Брестом много счастливых мирных вечеров.