Когда рушатся мосты

Вжух. Вжух. Вжух. Пи-и-пи-и-и. Вжух. Лежу на заднем сиденье машины отца и слушаю, как проносятся мимо другие автомобили. Так как я победитель по жизни, телефон у меня сел, поэтому лежу и пытаюсь уснуть, потому что ехать ещё долго. Спросите, куда я еду? В Питер. Зачем? Охохо, вот этого я уже не знаю. У папы спросите, хотя вряд ли он вам ответит. Он такая бука, что просто капец. «Вжух» — пронеслась мимо какая-то машина, и я в одно мгновение вспомнила свою малышку, а вместе в этим - все другое… После того, как у меня влетел КАМАЗ, проснулась я в больнице с кучей всяких проводков в венах. Мне сообщили, что у меня было сотрясение мозга, сломанные косточки левого ребра, вывих ноги и безлимит ссадин и царапин, поэтому в коме я пролежала два дня. Мою девочку разнесло буквально в щепки — так сказал отец. И еще что-то говорил, но больше я не слушала. Наверняка, что-то про быструю езду. Ну, и еще я под конец услышала, что мне запрещается садиться за руль чего-либо (будь это даже велик), и что мы переезжаем. На вопрос «Почему?» Отец ответил вроде что-то такое: «Дабы сменить людей, которые тебя окружают, чтобы они оказали лучшее влияние на тебя». Ужас, одним словом. Далее всё скучно — после недели пребывания в больнице отец забрал меня, погрузил все мои вещи (кроме старенького синтезатора) и вот — ву-аля — мы мчимся в Питер. Дерьмо… …Проснулась я от того, что при резком торможении машины отца шлёпнулась лбом об переднее сиденье.  — Просыпайся, уже приехали, — после этих слов отец вылез из машины и пошел к багажнику. Я же с горем-пополам села и тоже поторопилась наружу. Заметила, что мы остановились на парковке возле какого-то красивого отеля. Когда я обошла машину, то могла произнести только «Вау». Солнце только-только поднималось, щекоча своими лучами безмятежное небо и тихую воду. Чёрт, это действительно красиво!!! Восторженно вздохнув, я подошла к отцу и, забрав свои вещи, потопала за ним в отель. В разговор папы и девушки на ресепшене я не вникала, потому, зайдя в предоставленную нам на первом этаже комнату, сразу же бросилась на кровать. Описать подробно не могу, только сказав, что тут все по-богатому. Большего я не видела, потому что как только моя голова коснулась подушки, я уснула… … Когда мне наконец удалось разлепить веки, то я увидела отца, мирно сопящего на соседней кровати, а также всю комнату в светлых тонах. Помимо наших кроваток, здесь было огромное зеркало, шкаф, мини-бар и ворсистый ковер. Подойдя к маленькому холодильничку за водицей, также заметила свой уже заряженный телефон. Спасибо, папочка! Повернувшись к окну, я чуть не поперхнулась водой — медленно-медленно светало. Посмотрев на экран мобильника, обнаружила, что проспала все предыдущие сутки. Окей, прелестно. Мне хотя бы дали выспаться в кои-то веки. Чёрт, я хочу увидеть этот рассвет!!! Исподтишка посмотрев на отца, который спал с о-о-очень серьезным лицом, незаметно подошла к окну и, открыв его, залезла на подоконник, а там мягко спрыгнула, не забыв перед этим обуть мои серо-буро-малиновые кеды и надеть толстовку. Оглянулась по сторонам и, не обнаружив ни единой живой души, потопала в город. Вот так-то. Может, я топиться пошла, а меня никто и не спасёт, потому что все дрыхнут. Ну, тем лучше. Пройдя несколько переулков, я наткнулась на мост. Табличка гласила «Таракановский мост». Бр-р, надеюсь, такое название не из-за тараканов. Минуя два уличных фонаря, мысленно назвала их Винтиком и Шпунтиком, и побрела по мосту, остановившись на середине. Вот откуда открывался по-настоящему шика-а-арный вид. В воде ласкались лучики, исходящие от большего оранжевого полукруга над горизонтом, а дальние здания Санкт-Петербурга синели, словно горы, в тумане. Э-э-эх, красиво. Будь я поэтом, стихи бы здесь писала. Легонький ветерок играл с прядками моих огненных волос (не зря же у меня фамилия — Огнева) и приятно касался щек. Боги, надеюсь, попаду в нормальную школу, где никто меня никогда не будет трогать. И чтобы учителя не строгие. Надо будет чем-то заняться, хобби каким-то, ведь нет у меня больше малышки. Яркое жёлтое кружало медленно ползло вверх по розовому небу, пронзая своими ослепительными лучами-кинжалами седой туман, и тот расползался, оголяя многоэтажки Питера. Клянусь, можно было даже услышать шипение, с которым он растворялся. А вот и первые люди пошли. Пора в отель. Чудом найдя нужный мне переулок, потопала к окну, которое, благо, было открыто - значит, отец ещё спит. Аллилуйя. Зацепившись ладонями за подоконник, я с лёгкостью подтянулась и тихонечко спружинила на мягкий ковёр. Быстро сняв кеды и толстовку, села на свою кровать и от нечего делать принялась листать новостную ленту ВК. Где-то примерно через час прозвенел будильник, и отец со стонами встал. Собравшись куда-то, сказал, чтобы я сидела в номере и не выходила из отеля, по хавку звонить по такому-то номеру. Сообщил, что вернется вечером и ушел, хлопнув дверью. Шик! Блеск! Мишура!!! Весь день сидеть здесь, когда снаружи такая погода и красота. Я уже собиралась опять прыгнуть из окна, но вспомнив, что на улице есть люди и то, как я утром едва вернулась сюда, решила всё -таки посидеть в отеле. Поэтому я заказала по телефону завтрак и, впихнув в себя блинчики БЕЗ мёда и чай, пошла гулять по отелю. Полазив по всех пяти этажах, к шести вечера вернулась в номер и, не дождавшись отца, завалилась спать… … Проснулась я ещё перед рассветом и, опять обнаружив спящего Нортона, собралась (то есть, выпила водицы, накинула толстовку, собрала волосы в пучок и обулась в кеды), так же тихо открыла окно и спрыгнула на землю. Оглянувшись и не заметив ни одной живой души (опять!), зашагала ко вчерашнему мосту, невольно окунаясь в воспоминания. О том, как в младших классах в школе мальчики меня пинали, девочки издевались, а учителя сочувствующе-притворно вздыхали, глядя на меня. И на гимнастике все ребята открыто меня ненавидели и презирали за чёрте-что. Потом вспоминаю, как в 6 классе мне нравился один мальчик, и когда я сказала ему об этом, он громко рассмеялся и ушёл, а на следующий день все подкалывали меня на этот счёт, даже преподаватели. И как это сломало что-то во мне. После этого я перестала быть мелкой отличницей с двумя косичками, во мне проснулись весь тот сарказм и язвительность. Я перестала носить юбки и сарафаны, просто сожгла их. Перестала общаться с кем-либо без уважительной на это причины. Отец даже не заметил этого. Попутно поздоровавшись с Винтиком и Шпунтиком, я зашагала по мосту, и остановилась посередине, облокотившись об перегородку. Уверена, если бы мама была жива, она бы не позволила мне так меняться. В худшую сторону. Она объяснила бы мне, как нужно поступать правильно и т.д. и т.п. Ведь мамы учат такому, да? Но, к сожалению, я даже не помню, как она выглядит. Видела её только на фотографиях отца, которые он так тщательно прятал в своём кабинете. Там она молодая и красивая — тонкие изящные черты лица, мягкая белозубая улыбка, длинные волнистые волосы медного оттенка и большие васильковые глаза со смешинками и ещё с чем-то, что я видела только у отца. Это была такая искра, которая обозначала типа «Я знаю О-О-ОЧЕНЬ важную тайну, но, будь уверен, она уйдёт со мной в гроб и ты никогда её не услышишь». Мама была красавицей и счастливой. Но её жизнь прервало одно маленькое недоразумение из металла весом в несколько миллиграмм. Капец. Жизнь несправедлива.  — Ну и что мы делаем здесь, рыжая моя?