До чего мы с тобой докатились

      У меня на секунду спёрло дыхание. Я боялся охнуть и тем самым привлечь его внимание. Аомине-ччи не должен узнать об этом. Я ещё сам толком не понимал, что это значит, но все мои чувства кричали о том, что я пока должен держать в секрете то, что видел.       Мысли лихорадочно бегали в голове. Вот и что это должно значить? Зачем ему могли понадобиться мои фотографии? Может, показать кому-то, да или просто из любопытства. Мало ли причин?! Я не могу делать какие-то странные выводы всего лишь из одного поискового запроса.       Я попытался успокоиться и медленно выдохнуть. Руки чесались покопаться в его телефоне. Я отдавал себе отчёт в том, что это гадко и не по-дружески, но мне просто жизненно необходимо было кое в чём убедиться.       Я свернул окно браузера и зашёл в галерею. Куча папок с фотографиями баскетболистов, кроссовок и знаменитых баскетбольных площадок. Смотрит на них и мечтает однажды стать игроком НБА? Очень мило и наивно, никогда не думал, что Аомине-ччи так любит фантазировать, не ребёнок уже вроде.       О, Май-чан. 178 сохранённых фотографий, нехило… Что и ожидалось от него.       Я продолжал листать папки снизу вверх, но пока не замечал ничего криминального: Лейкерс, Леброн, Кливленд Кавальерз, Ки…се.       «Кисе (63)»       Я не смог удержать дрожащего вдоха, и Аомине-ччи обернулся.       — Ну, что там?       — А? Что? — я старался держать себя в руках, но никак не мог подавить дрожь в голосе.       — Я тебя спрашиваю: дождь сегодня будет или нет?       — Нет, не будет, — ляпнул я первое, что пришло в голову, старательно мотая головой. Я не мог видеть себя со стороны, но по внутренним ощущениям мне казалось, что лицо моё побелело, словно полотно.       Я постарался оперативно замести следы своей деятельности в его смартфоне и аккуратно положил его на стол. Или он так быстро нагрелся, или в моём воображении он стал казаться раскалённым и обжигающим, но я точно больше не мог держать его в руках.       — Ой, Аомине-ччи. Я тут вспомнил, что забыл предупредить менеджера… Я быстренько отзвонюсь ему, ладно?       Я не дождался, пока в ответ раздастся ленивое «угу», и быстрым шагом направился к спальне. Где там он хранит свои журналы? Под кроватью? Как предсказуемо.       Я аккуратно выдвинул стопочку любовно сложенных журналов и принялся осторожно раскладывать их, стараясь не нарушить порядок.       Май-чан в купальнике, Май-чан в вульгарно прозрачном летнем платье, Май-чан в джинсовом комбинезоне…       Я даже не удивился, когда среди прочих журналов наткнулся на своё лицо на обложке.       Он ведь всегда говорил, что ему неинтересны модные журналы и новые тренды. Вдруг заинтересовался? Да ну, глупо. Аомине-ччи не из той породы людей. Кому ли, как не мне, знать, для чего он покупает журналы. Уж явно не для того, чтобы следить за последними новостями мира высокой моды.       Это одновременно и шокировало, и пугало. Может, это всё-таки глупое недоразумение? Может, это вовсе и не его журналы? Так, всего лишь кто-то сдал на хранение? Может, его разумные доводы в пользу этого варианта и честное объяснение ситуации меня успокоят?       Но что-то маленькое и колючее, будто ёжик, поселилось в моей душе и царапало меня изнутри своими маленькими коготками, нашёптывая тихо, но уверенно: «Не говори ему о том, что узнал. Рёта, святая простота, не вваливайся на кухню с радостным воплем о том, что спалил его тайник под кроватью».       Сердце выстукивало всё быстрее, подступая к горлу. Жар в груди мешал сосредоточиться и привести себя в чувства. Для начала мне не мешало бы сложить всё обратно в аккуратную стопку, чтобы Аомине-ччи ничего не заподозрил.       На негнущихся ногах я вернулся на кухню и медленно опустился на табуретку, не видя ничего перед собой.       — Ну как, поговорил? Всё в порядке?       Меня хватило только на то, чтобы выдавить из своего горла слабое подобие положительного ответа и перевести взгляд со стола на пол.       — Твой завтрак, — произнёс Аомине-ччи, подвигая ко мне ближе тарелку с едой. Я и не заметил, что она всё это время стояла перед моим носом.       — Спасибо, — хотел сказать я, но голос сорвался и вышел невнятный писк.       — Кисе, мать твою, что случилось? Ты какой-то странный сегодня. Ты переживаешь о том, что между нами было? — он буравил взглядом мой лоб и даже не думал сам браться за еду.       Переживаю ли я? Действительно. А что между нами было?       После осознанного мной пять минут назад утреннее происшествие перестало мне казаться крайне неловкой, но в целом-то безобидной «помощью» лучшему другу. Теперь я начал видеть во всём этом нечто куда более опасное и запретное, чем я представлял. Меня буквально разрывало на части: я был зол и на себя и на Аомине-ччи. На него — за то, что он прикасался ко мне, а на себя — за то, что позволял ему это делать. И мне ведь не хотелось, чтобы он останавливался…       Я был словно в лихорадке, частое дыхание никак не получалось сдерживать, по моей спине струился пот, а конечности будто онемели. Только сейчас ко мне пришло осознание того, что я похож на котёнка, брошенного в клетку к голодной пантере, и спасти меня никто не придёт.       — Прости меня. Просто, это очень неловко… — я должен был хоть что-то ответить, поэтому выдал хотя бы это. Это ведь правда. Несколько процентов правды… И неважно, что я умолчал обо всём остальном.       Он пристально посмотрел на меня, и я понял, что не выдержу и нескольких секунд под этим пронизывающим взглядом. Я отвёл глаза и посмотрел на его руки. Своими пальцами он нервно выстукивал незамысловатый ритм по поверхности стола. Он так ничего и не ответил мне. Только нахмурил брови и принялся за еду. Я испытал даже некоторое разочарование, потому что был уверен, что дикая кошка бросится на добычу, припёртую к стене. Но он не стал. Я даже почувствовал себя виноватым за то, что позволил себе бояться своего лучшего друга. Как я могу не доверять ему после того, как он столько раз заставлял меня поверить в его искренность? Разве может этот человек принести мне серьёзный вред, кроме дружеских подзатыльников и пинков по пятой точке?       Наверное, я просто разучился доверять людям. И это очень горько, потому что Аомине-ччи из тех людей, в ком сомневаться просто преступно.       Я понял, что мне необходимо остудить голову. Поэтому после того, как мы закончили с завтраком, я предложил ему выйти на улицу.       — Поиграем? — спокойно и, казалось бы, безучастно спросил Аомине-ччи, но от меня он не мог скрыть огонёк предвкушения в глазах. Мне почему-то стало стыдно его разочаровывать, но с моим текущим состоянием нормальной игры не вышло бы.       — Мне в магазин надо, сходишь со мной? — я сам не понимал свои желания: с одной стороны, мне хотелось убежать от него подальше и не чувствовать его прожигающий взгляд на своём затылке, но и отпускать его от себя не хотелось. Будто Аомине-ччи вот-вот поймёт, в чём дело, и тогда я обязательно, обязательно должен быть с ним рядом. Если он будет от меня далеко, кто знает, сколько ещё более страшных сценариев может возникнуть в его голове. Лучше уж, чтобы в этот момент он мог напрямую спросить у меня, что я видел и какие выводы из этого сделал.

***

      Мы шли по тротуару, казалось бы, целую вечность. Раньше я не придавал значения тому, как близко он всегда подходит ко мне, но сейчас каждое наше случайное соприкосновение пальцев отзывалось волной жара по телу. Каждый лёгкий удар костяшек друг о друга словно бы выбивал искры, как от бенгальских огней, которые летят во все стороны и норовят попасть на тебя, отчего по загривку начинают бегать мурашки. Мои руки дрожали, но я не мог заставить себя сделать шаг в сторону.       Неужели только я один так нервничаю? Аомине-ччи ведёт себя как обычно. А чего я вообще боюсь? Разве он сделал что-то плохое? Сохранил несколько моих фотографий на телефон? И это заставляет меня трястись и переживать?       Я старался успокоить себя, как мог, пытаясь вбить в свою голову простую мысль о том, что ничего страшного не произошло. Но подсознание упорно не хотело сдаваться трезвому размышлению, и непонятная тревога всё ещё клокотала внутри, как вулкан, готовый вот-вот взорваться.       Я поднял глаза к небу, сначала не придавая значения тому, что не могу найти солнце. Только спустя полминуты до меня дошло, что оно скрылось за серыми тяжёлыми тучами. Зима в этом году была просто отвратительная: снег выпадал только пару раз в январе, но на следующий же день таял. В начале февраля температура вообще ушла в небольшой плюс, что было крайне удивительно для этого месяца. Утешала только сухая безветренная погода. По крайней мере, до сегодняшнего дня…       В воздухе чувствовалась влажность. Не нужно было быть метеорологом, чтобы понять: скоро пойдёт дождь.       Аомине-ччи остановился и последовал моему примеру. Он стоял, приподняв лицо и засунув руки в карманы, и смотрел на пасмурное небо. Я невольно залюбовался, когда на него стали падать редкие мелкие капли. Его смуглая кожа будто бы лучилась теплом и солнцем и выгодно выделялась на фоне холодного, мёртвого неба. Словно единственное живое существо в моём мире каменных статуэток с утонченными чертами лица и без проблеска жизни в глазах.       А каким он видит меня?..       Дождь становился сильнее. Я чувствовал, как намокают мои плечи и капли противно скатываются по загривку. Я осторожно схватил Аомине-ччи за рукав и махнул головой в сторону ближайшего магазина. Мы побежали под козырёк, надеясь спрятаться от ливня. Как только мы спокойно выдохнули, оказавшись в условной безопасности, я начал ерошить волосы на затылке, пытаясь подсушить их. И я уж точно не ожидал почувствовать тяжёлую руку на своей макушке. Аомине-ччи гладил мои волосы, стряхивая с них капли. Или я стал наблюдательнее, или, напротив, у меня начинала развиваться паранойя, но мне показалось, что он задержал руку на моей голове немного дольше, чем этого требовалось.       Я ещё толком не понял, что было тому причиной, но сегодня он гораздо больше молчал, наверное, уловив моё настроение. Или обычно тишину между нами заполнял я своей болтовнёй?       — Ты ведь говорил, что дождя сегодня не будет, — тихо произнёс Аомине-ччи, смотря прямо перед собой, и за собственными мыслями я не сразу понял, что обращается он ко мне. Я не знал, что ему ответить. Потому что теперь до нас обоих дошло, что мы поняли всё друг про друга. Но озвучить это вслух означало, что путей к отступлению уже точно не будет.       — Аомине-ччи, я тебе нравлюсь?       Он горько усмехнулся, продолжая буравить взглядом фонарный столб.       — А ты что, можешь мне запретить?       У меня сразу язык присох к нёбу. Да будто я могу?! Разве вправе я злиться на него за это?!       Я понимал, что так нехорошо, что это неправильно, что так не поступают друзья, но и терпеть этого я тоже не мог. Вся моя природа восставала против этого.       — Это отвратительно, Аомине-ччи, — жестокие слова, ножом вспарывающие сердце другого человека. Как я мог сказать подобное?! Я ведь так не думаю, я ведь не считаю его гадким, я просто… боюсь.       — Прости, — бросил он одно короткое слово и шагнул в эту пелену дождя, сразу же образующую вокруг него ореол. Он больше не боялся промокнуть, словно ему сразу же стало плевать на собственное тело. Я сразу же почувствовал себя убийцей, забравшим у человека его волю к жизни.       По крайней мере, так мне тогда казалось. Возможно, я слишком драматизирую и он бы через пару дней смог пережить это, забыть обо мне, порвать все связи и найти новую любовь, которая залечила бы его раны. Но я не мог, просто не мог так это оставить. Словно я пустил котёнка гулять по шпалам, не зная, проедет ли скоро поезд.       Всё во мне кричало: «Беги за ним! Останови его! Забери свои слова назад!», но слёзы наворачивались на глаза, и я не мог разобрать даже очертания ближайшего мусорного бака, не говоря уже о спине Аомине-ччи, которая давно скрылась из моего поля зрения.       Давно я не плакал как ребёнок. Я уже и забыл, что такое кричать и задыхаться от слёз.       Почему ты извиняешься, придурок?! Разве это не я тут последняя сволочь?! Разве не я разбил тебе сердце?! Ведь я даже не знаю, что такое любовь!       Любовь?..       Только сейчас я понял, что всё это время заставляло меня так нервничать. Я просто боялся, боялся и не понимал, что значит любовь для Аомине-ччи.       Для меня «любовь» — это секс с симпатичной девчонкой, которая даёт, потому что я Кисе Рёта. Это утоление собственных желаний и до отвращения эгоистичная снисходительность: «Ладно, я трахну тебя, если хочешь». Я привык, что на меня дрочат геи, забивают твиттер постами о том, что хотят позабавиться со мной в подворотне, хотят унизить и сломать меня.       Но разве же Аомине-ччи такой?! Разве могу я так плохо думать о человеке, который, видимо, не один год мечтал обо мне и изо всех сил скрывал свою симпатию?! Как я могу оскорблять его, когда он запирал свои чувства и успешно скрывал их от меня, не желая причинить мне ими боль?! Он один нёс на себе такой груз всё это время, и один чёрт знает, чего ему это стоило!       Я скусил зубы и шагнул в дождь. Потребовалась каких-то несколько секунд, чтобы я промок до нитки под таким ливнем. Ну и пусть.       За что Аомине-ччи любит меня? Как он может любить меня, такого тщеславного эгоцентриста, который даже не пытался заметить того, что было прямо у него под носом? Неужели он единственный любил меня всё это время? Любил не лицо с обложки, мою популярность или толщину моего бумажника, а любил такого вот глупого и слабого человека, который мало того, что со своими собственными чувствами справиться не может, так ещё и всем вокруг делает больно…       Я не могу потерять его. Не могу потерять одного-единственного человека, с которым я могу расслабиться и быть собой. С кем я могу не думать о том, насколько аккуратно я беру палочками еду, говорю ли я во сне или насколько жутко мои волосы выглядят с утра. С которым я могу расслабиться и валяться на диване, водрузив ноги ему на плечи: Аомине-ччи ворчит и сердится, но никогда не скидывает их.       Я улыбнулся сквозь слёзы и сделал ещё один неуверенный шаг. Я понятия не имел, куда мне идти и где его искать, но какое-то шестое чувство заставляло мои ноги передвигаться без моего ведома.       Дождь потихоньку прекращался, и я начинал различать силуэты домов вдали. Мне не пришлось плутать по городу, Аомине-ччи не ушёл далеко. Я довольно скоро нашёл его сидящим на скамейке. Он выглядел, словно мокрый дворовый кот, который нашёл себе тихое спокойное местечко в суете города. При виде этой картины моё сердце болезненно сжалось.       — Аомине-ччи… — тихо подал я голос, но он не поднял глаза.       — Иди на хрен, Кисе. Чего тебе ещё от меня надо?       Я не смог ничего ответить ему, поэтому только поджал губы и сел рядом. Аомине-ччи даже не шелохнулся. Он продолжил смотреть перед собой, старательно делая вид, что не замечает меня. Обида накатывала жаркими волнами, но я не имел на это право. Ему сейчас было во стократ хуже, чем мне.       — Ты никогда не был мне противен. И даже сейчас это не изменилось. Мне всегда было так приятно, когда ты закидывал руку мне на плечо и прижимался своим горячим после тренировки телом. Я до сих пор помню, как у меня дыхание спёрло, когда я поднял голову и заметил тебя на трибуне во время важной для меня игры. Меня выворачивало наизнанку от зависти, когда я видел, как ты веселишься с Куроко-ччи. И даже сейчас… Какого чёрта фоток Май-чан у тебя на телефоне больше, чем моих?! — предательский голос подвёл и перешёл на хрип. Аомине-ччи наконец повернулся ко мне и уставился на меня с непониманием в глазах.       — Да твою мать! Я тебя не понимаю, Кисе! Что ты как собака на сене?! Тебе я не нужен, но и другим отдавать ты тоже не хочешь? Почему ты ведёшь себя как эгоистичный ребёнок?       Я фыркнул и засмеялся. Как точно Аомине-ччи описал моё поведение.       — Ты прав! Как же ты чертовски прав! Но ведь, несмотря на всё это, ты любишь такого эгоистичного ребёнка?       — Не пытайся этим пользоваться, придурок. Я тебе навтыкаю и быстро объясню, раз уж родители не потрудились, что нельзя быть таким тщеславным ублюдком, — он пытался казаться грозным, но я видел, что он уже не злился на меня так сильно.       — Я согласен. А ещё объясни мне, пожалуйста, что значит любить другого человека.       Аомине-ччи хохотнул, а затем дал волю нахлынувшим чувствам и принялся смеяться в голос, так самозабвенно и заразительно, что я не удержался и последовал его примеру.       — Ты совсем глупый? Говоришь как девчонка, — кое-как выдавил он сквозь смех.       — Да, глупый. Поэтому своим умишком понять я этого не смогу.       Аомине-ччи улыбнулся и сжал моё плечо своей рукой. Крепко и по-мужски, но от этого невинного действа у меня по позвоночнику прошли мурашки от холки и до самого копчика.       Пусть я ещё пока не до конца понимаю ни его чувства, ни свои собственные, но я могу точно сказать: что-то, что связало нас — нечто большее, чем дружба. Пускай я и боюсь, пускай я и чувствую себя засланным шпионом на чужой территории, но я уже сейчас делаю первые неуверенные шаги к новым отношениям, куда более ценным, чем все мои предшествующие вместе взятые. Потому что я уверен, что Аомине-ччи будет поддерживать меня, как матери поддерживают свои детей, учащихся ходить, что он будет разделять со мной мои страхи и опасения. Но именно желание доверить свои слабости другому человеку и позволяет сказать: «Я хочу быть рядом с ним».       Мы возвращались к нему домой промокшие до нитки, но такие счастливые. Я будто бы случайно задел его руку своей, но Аомине-ччи сразу всё понял и сплёл наши пальцы. Его руки большие и тёплые, совершенно не такие, как у девушек. Но мне нравится это, мне нравится чувствовать, что он без слов понимает мои желания. Потому что я предсказуемый и глупый, наивный и недогадливый, совсем не тот идеальный Кисе Рёта, дальше ослепительной улыбки которого никто ничего не видит.       — До чего мы с тобой докатились… — засмеялся я, смотря на то, как любовно он сжимает мою руку.