Эбигейл: Антиутопия

Люди покидают зал суда. Разношерстная толпа выходит без излишней суеты, но даже невооруженным взглядом заметно, как все взвинчены — это одно из самых громких дел за последнее время. Дочь Миннесотского Сорокопута. — Акулы. Уилл выплевывает эти слова сквозь зубы, злость кипит внутри него, яростно клокочет. Ганнибал кладет руку на его плечо. — Акулы, собирающиеся на запах крови. Тело Эбигейл, кровавое, выпотрошенное, выбрасывают в море. Она все еще дышит, все еще может чувствовать боль. Сначала соленая вода разъедает раны, но это длится не более секунды, пока… — Уилл, ты должен сейчас успокоиться. … пока хищные зубы в несколько рядов не пронзают ее тело, не отрывают все новые куски. Она все еще жива. Если бы Уилл мог, он бы нырнул туда, в морскую пучину, вслед за ней, отдал бы свое тело на растерзание вместо нее. Но хищников много, и они поглотят их двоих, не оставят ни косточки. — Ты не сможешь убить их всех. Опять Ганнибал забрался в его мысли. Мерзко, но он всегда так делает, только в обычное время старается не демонстрировать свою излишнюю наблюдательность. Хочет казаться слабым — Уилл знает эту уловку, и она настораживает. — Они все пришли посмотреть, как она будет тонуть. Пришли ударить, растоптать, вытереть ноги. И чем более невинной выглядит жертва, тем приятнее плевать ей в лицо. — Их ярость подобна твоей, их дочери так же невинны. Уилл безошибочно чувствует ложь в утешительных репликах друга. Эти слова будто бы навязаны Ганнибалу извне — нечто вроде учтивости, которую полагается проявлять в таких случаях. А вот слова о том, чтобы убить всех в этом зале… они его, родные. Ганнибал — хищник, Уилл ощутил это сразу, хоть и до сих пор не может привести никаких доказательств. Хищники легко мимикрируют и не оставляют собственного запаха, иначе Уилл учуял бы его. Как он сам легко надевает чужие лица, так и Ганнибал играет чужие роли, скрывая саму суть, себя. Сейчас легко представить, как он впивается в глотку каждому в этом зале. Каждому, но не Эбигейл. В этом Уилл тоже не сомневается, хотя здравый смысл и твердит, что это всего лишь проекция его собственных чувств и желаний. Ганнибал — чистый лист, tabula rasa, доска, на которой можно написать все, что угодно, ведь он не имеет собственного запаха. Видимо, таким и должен быть хороший психотерапевт. — Сам знаешь, что это не так. И прибереги свое утешительное лицемерие для более чувствительных натур. — Для менее чувствительных. — Ганнибал возвращает Уиллу едкий взгляд. «Психотерапия на меня не действует, потому что я уже знаю все уловки», — сказал однажды Уилл. Они идут узким коридором в образовавшейся пустоте. Сейчас можно уже говорить в открытую, хоть в этом месте даже у стен есть уши. — Он хорош, твой адвокат. Он играет на нужной теме — что Эбигейл настолько же жертва, как и погибшие девушки. Это растрогает сердца осиротевших родителей. Полагаю, некоторые из них даже удочерили бы Эбигейл, несмотря на то, что она виновна в смерти их ребенка. — Но ее хочешь уже удочерить ты. Не слишком ли поздно, Уилл? Даже если ей дадут условный срок… Голос Ганнибала мягкий, сочувствующий, но в нем уже нет ноток неискренности. Скорее обеспокоенность, участие. А может, он после прошлого замечания включил дополнительный скилл актерского мастерства? — Не если, а когда, — Уилл резко его обрывает. — Я очень благодарен тебе за помощь с адвокатом, у меня действительно нет таких денег. Прости, я никогда не умею правильно выражать благодарность. — Я тоже официально ее опекун, поэтому тебе не стоит ни извиняться, ни благодарить. Теперь мы оба ее отцы, и должны заботиться об Эбигейл лучше, чем это делал Гаррет Джейкоб Хоббс. Но… — Ганнибал снижает тон, — тебе не следует никогда забывать, что она всегда останется дочерью своего настоящего отца. Уилл тоже переходит на шепот, слова произнесены почти над самим ухом, так что можно было учуять каждую нотку запаха в его дыхании. — Я говорил с судьей, у меня есть то, что ей нужно, дело будет у нас в кармане. Глаза Уилла сверкают яростью, бешенством даже через толстые стекла очков. Он не может прочесть ответ на лице Ганнибала, но всю дорогу домой думает, какие же эмоции скрыты за маской вежливого коллеги и сочувствующего друга. Тот не привязан искренне ни к Эбигейл, ни к самому Уиллу, зачем он вообще впутывается в эту мутную историю? Неужели тоже вынес из тьмы и крови суррогатную дочь и суррогатного брата? Может, Ганнибалу просто интересно, что произойдет дальше, как выкрутится Уилл, как быстро их новая «семья» зайдет в тупик? Этакое плохо скрываемое профессиональное любопытство — почти как у Аланы. Один из десяти шансов Уилл оставляет на то, что его отец-коллега привязан к ним искренне, по-настоящему, просто настолько привык на работе жить чужими эмоциями, постоянно скрывать свое истинное отношение к проблемам пациентов, что проявить для него искренность равно поражению. Когда Уилл закрывает глаза после тяжелого дня, этот вариант кажется самым правдоподобным и самым простым одновременно.