Исповедь султана

Из дневников Питера Мак-Каллоу Мехико, 16 июля 1919 года В тот вечер я впервые после рождения Аделины отпустил Марию одну в магазин. Конечно же, нервничал. Но моя жена заверила меня, что чувствует себя как нельзя лучше, и очень хочет потихоньку пройтись, подышать свежим воздухом. Я взял с нее обещание не ходить слишком долго и не покупать в магазине ничего тяжелого. И, поймав на прощанье ласковый взгляд и воздушный поцелуй, с тяжелым вздохом закрыл за нею дверь. Заглянул в детскую — Аделина мирно спит. Пошел на кухню, начал было готовить ужин… Тут раздался громкий звонок в дверь. Наверное, Мария что-то забыла… Однако я не угадал. — Объявился наконец-то! — с некоторым укором произнес я, крепко обнимая брата. — Мы с Марией уже почти надеяться переста… Мои слова бесцеремонно прервал пронзительный детский плач. Я рванулся в комнату Аделины… — Странно — не мокрая… — бурчал я себе под нос. — И кормили тебя совсем недавно… Ты чего, маленькая моя? — Можно ее подержать, Пит? — просительно заглянул мне в глаза Финеас. Я, конечно же, разрешил — хотя раз по десять повторил «осторожней» и «головку поддерживай». Как только малышка оказалась на руках у моего брата, плач прекратился — будто бы кто-то выключатель повернул. — Так ты просто с дядей Финеасом познакомиться хотела… — тихонько сказал я, переведя затем взгляд на брата. — Вот скажи: откуда они всё знают? — Загадка природы, — с улыбкой отвечал он. — Смотри-ка — заснула, кажется… Еще немного полюбовавшись Аделиной, Финеас легонько прикоснулся губами к ее носику. А потом — стараясь быть как можно более осторожным, уложил ее обратно в колыбельку. — Ну, поздравляю тебя, Пит, — негромко сказал он, когда мы вышли из детской. — Стать отцом в четвертый раз, да еще в таком возрасте… Я могу быть спокоен — из-за моей бездетности нашему роду вымирание не грозит… А Мария-то как? Ей ведь тоже давно не двадцать… — Справилась геройски. Хотя трудно, конечно же, пришлось… Вот, недавно вышла прогуляться. Обрадуется-то как, когда тебя увидит… — Она, конечно же, рассказала тебе… обо мне? Я опустил глаза, потом вновь взглянул на брата. Сам я ни за что не стал бы заговаривать с ним на эту крайне деликатную и неудобную тему. Но если уж он первый начал… — Финеас… — с трудом произнес я. — Так ты… правда ничего не чувствуешь, когда видишь красивое женское тело? А вместо этого… — Ты думаешь, что меня возбуждает красивое мужское тело? — со вздохом отвечал он, присев на диван и уставившись на наш цветастый ковер. — Питер, здесь есть одна существенная поправка: меня всегда тянуло не столько к мужчинам, сколько… к мальчикам. Да-да, ты не ослышался: к маль-чи-кам. То есть к де-тям… Я не знаю, почему оно так, и за что мне такое… и вообще… Финеас низко опустил голову. Плечи его слегка дрогнули… Я всегда говорил, что нет зрелища более удручающего, чем сильный, смелый человек в минуты отчаяния… Убедиться в этом еще раз мне и пришлось в тот вечер. Я должен, должен был что-то сказать, чтобы прервать это тяжелое, словно свинец, молчание. Но… не нашел нужных слов. Не готов был услышать от брата то, что услышал… — Ты знаешь, Питер, почему я переехал жить в Остин? — продолжал между тем он, не поднимая головы (я тихонько сел рядом с ним). — Из-за того, что хотел вырваться из нашего ранчо в большой город? Нет… Из-за того, что с моей смекалкой и деловой хваткой мне было негде развернуться в нашем захолустном городке? Ну… не без этого. Но главная-то причина — в чем? Как думаешь?.. Не знаешь — так я тебе скажу. Ты женился на Салли, которая родила тебе сначала Чарльза, потом Пита-младшего, а потом Гленна… Улавливаешь, о чем я? — Улавливаю… — с трудом выдавил я из себя. Снова тягостное молчание… Я заговорил первым — сперва медленно, сбивчиво. Но постепенно находил именно те слова, и голос мой звучал всё уверенней. — Фин, я хочу, чтобы ты знал: я благодарен тебе, и всегда буду благодарен… Спасибо тебе за то, что нашел в себе силы уехать из дома, чтобы появляться там два раза в год. За то, что мои сыновья восхищаются тобой. Восхищаются твоим умением стрелять, объезжать лошадей и заарканивать самых свирепых быков. И, конечно же, твоим незаурядным умом и твердостью характера… Вот окажись я сейчас в нашем доме и скажи им правду о тебе — они бы меня за сумасшедшего приняли. Для них Полковник и ты — образцы для подражания. Воплощение мужественности… Спасибо за то, что спас жизнь Марии, догадавшись о кознях Салли. И за то, что после того «спектакля» на теле моей любимой не осталось ни единого синяка. Я благодарен тебе и за то, что ты в свое время взял на себя все переговоры с банками. Без их кредитов наше ранчо давно бы уже разорилось. Кто знает, где были бы сейчас мои дети, если б не ты… Спасибо тебе за всё, Финеас. Мне жаль только, что я в первый раз говорю тебе об этом… Брат не отвечал — всё так же сидел молча, понурив голову. — А это-то что?! — изумленно воскликнул я, осторожно дотронувшись до его макушки. — То, из-за чего я так долго не приезжал к вам после того, как получил ваше письмо, — неторопливо произнес он. — Еще бы чуток сильней был удар — и всё… — Но… чем тебя ударили? — Графином, Пит. Тя-же-лен-ным графином из толстого стекла. И получил я по заслугам, скажу тебе честно. — Кто это сделал-то? — Ее зовут Линн…