Исповедь султана

На следующий вечер она сказала мне, что чувствует себя уже достаточно хорошо, чтобы вернуться домой. Я попытался было ее отговорить, но она стояла на своем. Скучаю, мол, по своим родным стенам, где так хорошо пишутся сказки… Я ее спросил: «А здесь разве не пишутся?» А она в ответ: «Не пишутся. И не будут. Этот дом… я задыхаюсь в нем. Знаешь почему? Тут могла бы жить куча народу, а ты живешь один. Ты отбираешь у людей то, в чем они нуждаются… А моя квартирка тесная… а когда-то я, между прочим, жила там вместе с мамой и сестрой… но зато в ней легко дышится». Что мне было делать? Отпустил я ее, дав немного денег — больше-то она не взяла бы — и добившись обещания, что она больше не будет морить себя голодом, и еще — не перестанет пить лекарство, если не сможет нормально спать без него. И почувствовал я себя после ее ухода так… в общем, «задыхаться» — это еще слабо сказано. Казалось, стены моего огромного пустого дома стремятся раздавить меня… — Одиночество — штука страшная, Фин… — вздохнул я. — Не то слово, Пит… В общем, не выдержал я. Приехал к вам… тем более что обещал. Родные мои… Я действительно не знаю, что мне теперь делать… Он снова низко-низко опустил голову. Закрыл руками лицо… — На твоем месте, — после некоторой паузы подал я голос, — я бы первым делом разогнал свой «гарем» и уволился сам. А затем продал бы свои хоромы… хотя нет — было бы лучше отдать их под больницу или детдом. Потом я купил бы себе квартиру или домик… ну, комнаты на три. Больше — зачем? Вот, посмотри на наше жилище. Места мало, что ли? После этого я женился бы на Линн. И в том, что она согласится, ни на минуту не сомневался бы… — Почему это? — Да хотя бы потому, что она уже трижды призналась тебе в любви… — …а это число сказочное, — с тихой, ласковой улыбкой погладив Финеаса по волосам, продолжила мою мысль Мария. — И я уверена, что вы с Линн еще будете читать ее сказки вашим детям. — Но… как это возможно? — с горечью пожал плечами мой брат. — Ее страх перед простыми прикосновениями так силен, что его уже не преодолеешь… Не говоря уже про… — А вот тут вам обоим понадобится немалое терпение, — спокойно произнесла Мария. — И еще — не меньшее желание всё исправить… Но будет не так трудно, как тебе кажется. Самую большую преграду вы уже преодолели. — Ты о чем, сестренка? — О ваших болезнях. Даже взрослым людям — в том числе и пятидесятидвухлетним помощникам губернатора штата Техас! — иногда полезно почитать сказки. Выдумки в них очень мало… Подумай сам: стоило тебе прикоснуться к Линн — и ты излечился. Тебя потянуло к женскому телу, как и всякого нормального мужчину. А с ней — я уверена в этом! — произошло то же самое. Только она еще не оклемалась после своей голодовки настолько, чтобы понять это. Люди, предназначенные друг другу высшими силами — как мы с Питером, — обладают чудесным даром: лечить болезни друг друга. Причем неважно, какие это болезни — физические или душевные… Если вы останетесь вместе — излечите все ваши раны, преодолеете все страхи. Если нет — будете мучиться всю оставшуюся жизнь. Причем ты — больше, потому что у Линн есть хоть ее сказки. А у тебя — только пустые хоромы, которые тебе и не нужны. — Но… как сделать так, чтобы она перестала бояться? Этот страх живет в ней уже много лет — наверное, с тех пор, как закончилось ее детство. И по моей вине он усилился в десятки раз… — Ты помнишь, — заговорил я, — чтó всегда твердил нам отец о главном качестве настоящего мужчины? — Помню, конечно. Он говорил, что мужчина всегда должен исполнять обещания. — Так вот, это для тебя сейчас — главное. Решишься жениться на Линн — сначала запасись терпением. Первое время вам придется спать в разных комнатах. Помни, что прикасаться к ней неожиданно, без ее на то согласия ни в коем случае нельзя. Она должна знать, каков будет предел, и быть твердо уверенной, что ты его не перешагнешь. Будь готов к тому, что первое время она будет вся сжиматься от страха, даже если ты легонько дотронешься до ее руки. Что тут может помочь — так это ласковые слова. Ты уже не раз убеждался в том, что они могут сотворить с женщиной настоящее чудо. — Складно рассказываешь, Пит… — вздохнул он. — Ну, допустим, она уже не так сильно меня боится. Допустим, она уже позволила мне раздеть ее… Что тогда? Где гарантия, что всё не повторится вновь? Я забыть не могу, как потерял тогда голову — будто все винтики разом вылетели… У нее же сердце разорвется — в буквальном смысле! — если она испытает весь этот ужас еще раз. Да и моя голова, если что, не выдержит второго удара чем-то тяжелым… Я не представляю, как тут быть. — Ну, тут уже только самоконтроль поможет. Если ты действительно ее любишь — а я в этом не сомневаюсь, — то не сможешь причинить ей вреда. И обязательно остановишься вовремя… Тут, конечно, будет не менее трудно, чем в самом начале. Если она не будет еще готова к тому, чтобы ты проникнул в нее, — придется тебе очень сильно подружиться с холодным душем. Иначе можешь разрушить всё и навсегда… Что поделаешь — в жизни всегда нужно чем-то жертвовать. — Питер, холодный душ — это полумера, — слегка покачала головой Мария. — Неимоверно трудно будет и Финеасу, и Линн. Представь себе: как она будет себя чувствовать, когда он будет стремглав убегать от нее? И сколько раз это будет повторяться? — Тогда… как мне быть, сестренка? — негромко сказал мой брат. — Сейчас попробую объяснить, — так же тихо ответила она. — Пойдемте-ка в детскую. — Так ведь… Аделина проснется, — неуверенно произнес Финеас. — Не проснется, — весело отозвалась она. — Дочка наша спит до того крепко, что не просыпается, даже если Питер поднимает ее на руки, пока я поправляю ее постельку… Ну, идемте же! Мы тихонько постояли какое-то время, прислушиваясь к мерному сопению Аделины. Потом жена моя, весело подмигнув Финеасу, положила свою ладонь на грудку нашей дочки — с левой стороны. На какой-то миг улыбнулась, прикрыв глаза… А затем убрала руку и кивнула моему брату: мол, повтори то, что я сделала. Он послушался. — Приложи ладонь плотнее, — тихонько хихикнула она. — Не раздавишь, небось… И она точно не проснется. Финеас так и сделал. И вдруг содрогнулся всем телом. А потом прерывисто вздохнул и часто-часто заморгал… В тусклом свете ночника трудно было разглядеть, плачет ли он. Убрав руку, мой брат аккуратно поправил детское одеяльце и медленно — очень медленно — вышел из комнаты. Мы последовали за ним. — Сколько лет на свете живу — а не знал, что бывает такое… чудо, — выдохнул он, вновь садясь на диван в гостиной. — Попробуй-ка объяснить мне, что ты чувствовал, — тихонько попросила Мария. Финеас долго молчал. А потом неуверенно заговорил: — Я чувствовал, что… в моей руке бьется сердце совершенно беззащитного существа. Стало… страшно, что ли… Я боялся пошевелиться. Казалось, одно малейшее неверное движение — и… Мой брат, растерянно покачав головой, на какой-то миг уткнулся лбом в плечо Марии, присевшей на диван рядом с ним. Потом заглянул ей в глаза. — Так ты хочешь сказать, что… — запнулся он. — Именно так, братик. Почувствуешь, что теряешь контроль над собой, — положи руку под левую грудь Линн и закрой глаза. И не шевелись… Ей будет приятно — такое прикосновение очень успокаивает. А ты будешь чувствовать совершенно то же, что и только что. Линн — такое же беззащитное создание, как моя дочка… Главное здесь — не перестараться, чтобы возбуждение не угасло совсем. Это ведь тоже плохо… Помни: если уж твоя любимая наберется смелости для того, чтобы раздеться перед тобой, — она будет готова и к тому, чтобы отдать тебе всю себя. Главное для тебя — это суметь сдержать животную страсть. И я уверена, что ты справишься. И Линн справится со своим страхом. И вы еще приедете к нам когда-нибудь — вместе со своими детьми… — Представляю, какой кавардак здесь будет… — мечтательно протянул я.