Исповедь султана

Линн съела бульон. И с тех пор уже не отказывалась от еды. Каждый вечер я приходил к ней и садился на расстоянии от кровати — чувствовал, что она не вынесет моего прикосновения. И говорил, говорил… Рассказывал всё-всё о себе. Не утаил и той истории с мексиканцем… — А про Милагритос тоже рассказал? — тихо спросила Мария. — Да. И про Кэтрин. И про Мэгги… Я хотел, чтобы она знала обо мне всё. Чтобы могла решить: простить меня или… Хуже всего было то, что она всё время молчала. Ни одного словечка в мои рассказы не вставляла… А они-то были самые разные — грустные, страшные, смешные… И вот, настал такой вечер, когда поток моего красноречия иссяк. Я просто сидел и смотрел ей в глаза. А потом опустил голову, не выдержав ее взгляда. Столько боли в нем было… И вдруг я услышал ее шепот: «Я… такая же, как ты». Тут ее «прорвало»: она стала рассказывать мне о своей жизни. Точно так же, как я ей — о своей… Ее рассказ я помню, наверное, слово в слово. Вот, послушайте… «Лет в двенадцать или тринадцать я начала видеть сны, — странные сны с чьими-то обнаженными телами. И всё бы ничего — я знала уже, что в таком возрасте это у всех бывает. Но тела мне снились… женские. Я старалась не думать об этом — просто не хотела признаваться самой себе, что со мной что-то не так. И никому другому, конечно же, не призналась. А тебе вот решила рассказать. Как ты мне всё начистоту, так и я тебе… Да и молчать тридцать четыре года… ну, пусть двадцать два — двенадцать лет детства-то надо вычесть… В общем, тяжело это. Я росла, всё расцветая и расцветая девичьей красотой. И чем старше я становилась — тем больше ненавидела эту красоту. Не было ни дня, ни минуты, чтобы мужчины на улице не свистели мне вслед или не пялились на меня с вожделением… Когда я училась в старших классах, одноклассники мне проходу не давали — ну, за исключением одного-двух, у которых были не только инстинкты, но и мозги… Однажды двое моих "поклонников" чуть было не поймали меня на пустыре по дороге из школы… но я смогла убежать. Я поступила в университет, но не проучилась и двух курсов — бросила из-за того, что однокурсники, да и некоторые преподаватели… в общем, ты понимаешь, чего они от меня хотели. Работу мне удалось найти как раз такую, какую я хотела. А именно — чтобы вокруг меня не было мужчин… В общем, устроилась я уборщицей в женскую баню. Мне повезло — банщик там работал пожилой, и поэтому приставать ко мне никогда не пытался. Платили, конечно, жалкие гроши. Но и запросы у меня всегда были небольшие… Так что в этом смысле на жизнь я не жаловалась. Но мне осточертело чувствовать, проходя по улице, похотливые мужские взгляды на своем теле. Поэтому я начала маскироваться… тем более что жить стала одна — моя сестра вышла замуж и переехала, забрав с собой и нашу мать. И поэтому предосторожности были никак не лишними… Так вот, я стала одеваться, как старуха. Очень редко мыла голову… В общем, старалась выглядеть пострашнее. И этих гнусных взглядов стало поменьше, что для меня уже было заметным облегчением. Работа моя очень скоро стала для меня еще и пыткой — ожившими снами из того времени, когда я была подростком. Я каждый день — ну, почти каждый — видела обнаженные женские тела наяву. И нередко тела эти были красивыми… Я впивалась взглядом в этих женщин, как только убеждалась, что они не смотрят на меня. И не могла наглядеться на них… Чего я только не делала с ними в своих фантазиях… А что я делала потом с собой дома… думаю, и так понятно. После всего этого я шла в ванную — смыть грязь с тела. А потом садилась за свою старенькую печатную машинку и смывала всю гадость с души… Я уже много лет пишу сказки, Финеас. Сказ-ки для де-тей. Потому что не хочу забывать своего детства. Хочу хоть иногда возвращаться в этот мир, где нет никакой грязи… Пишу, правда, в стол — так и не смогла собраться с силами и понести свои творения в издательство. Там же мужчина будет сидеть. И пялиться на мои бедра и грудь… Правда, сейчас уже пялиться не на что… Хотя ем я уже хорошо и, наверное, скоро поправлюсь. Да, есть я отказывалась именно поэтому — хотела заморить себя, чтобы потерять всю свою красоту. Чтобы никто и никогда больше не захотел изнасиловать меня… Но я отвлеклась… Так вот, я писала сказки и каждый вечер молила Бога излечить меня — хоть я и не знаю, возможно ли такое вообще. Просила, чтобы у меня появилась возможность вырваться из замкнутого круга. И вот, однажды я встретила на улице Сьюзен — свою одноклассницу. Разговорились мы, конечно… Она рассказала, что недавно уволилась с должности секретарши — мол, босс в один прекрасный день начал приставать, а потом сказал, что я, оказывается, не в его вкусе. И добавила: "Я так подозреваю, у него… это… механизм уже не работает. Потому что ни разу еще мужчины мне ничего подобного не говорили. Я-то знаю себе цену… Так что он, скорее всего, уже только и может, что поцеловать да погладить… Только ты никому не рассказывай, Линн. Если Финеас узнает, что я кому-то такое говорила, — закопает живьем. Он же из рода Мак-Каллоу…" Но теперь-то я знаю, что ты ей ничего не сделаешь… Так вот, она мне еще немного рассказала про твоего отца. Ну, и про тебя — точную его копию в смысле характера… Но я слушала ее вполуха — уже начала строить планы. Устроиться секретаршей к мужчине, который не сможет сделать со мной самого страшного, — это как раз то, что мне было нужно. А главное — никаких больше обнаженных женщин… И еще — можно будет хоть на работе носить нормальную одежду и быть красивой, чего я себе уже много лет позволить не могла. Что было дальше — ты уже знаешь, Финеас. Не знаешь только того, чтó я чувствовала в тот вечер, когда прикоснулась к твоей руке… Это в первый раз за всю жизнь я осмелилась прикоснуться к мужчине. И вообще — впервые за последние несколько лет прикоснулась к человеку. А ты представляешь, что такое жизнь без прикосновений? Это пытка… Знаешь, почему я набралась смелости, чтобы дотронуться до тебя? Знаешь, почему мне удалось тогда преодолеть чудовищный страх перед прикосновением к мужчине? Потому что я люблю тебя. Пришло ко мне это чувство, конечно же, не сразу. Но с каждым днем, проведенным на моей новой работе, меня всё больше притягивал твой взгляд. Мне всё большее наслаждение доставляло слушать твой голос… Это трудно объяснить словами, но я попытаюсь… Когда ты разговаривал со мной, когда подходил близко, — я чувствовала, как в моей душе заполняется страшная пустота, которая разрасталась там годами, десятилетиями… Я люблю тебя. Никогда в жизни не забыть мне тот миг, когда ты поцеловал меня. Этого мига я, оказывается, ждала все те долгие десятилетия… Это было похоже на то, что чувствуешь, выходя на свежий воздух после долгого сидения в душной, вонючей каморке… Это было счастье. Твои прикосновения словно обжигали меня… Я сама себя забыла от счастья… Но потом вдруг почувствовала боль. И поняла, чтó ты сделаешь со мной через какой-то миг… Так сильно я еще никогда в жизни не боялась. И страх затуманил мой разум — точно так же, как желание — твой. Пока я сидела за решеткой — потеряла сон из-за того, что, возможно, убила человека, которого люблю. А еще — из-за того, что человек этот оказался на самом деле не человеком, а чудовищем, способным на самое страшное… Это, пожалуй, было больнее всего. Но когда рассказал мне всё о себе, не утаив ничего, — я поняла, что напрасно мучилась от этой боли. Поняла, что ты не чудовище. Я люблю тебя… Когда-то — в ранней юности — я чувствовала, что меня тянет к мужчинам. Но это было желание не плотское, а сугубо духовное — о плотских-то моих желаниях ты уже хорошо знаешь… И этот немой крик души, который я долгие годы загоняла вглубь, которого старалась не замечать… вырвался наружу, когда я поняла, что чувствую к тебе. Если бы мое тело могло испытывать такое же влечение к тебе, как и душа… Но если раньше у меня еще была хоть и слабая, но надежда, — теперь и ее уже нет. Я с ума сойду от страха, если ты просто дотронешься до меня. Тебя я не виню… но и поделать с собой ничего не могу». Она замолчала и отвернулась к стене. На этот раз не плакала. Просто лежала тихо… Я шагнул к ней… но вплотную подойти не решился. И сказал: «Ты только не переставай сочинять сказки, Линн. Вера в чудеса — вот что сейчас больше всего нужно нам обоим». И ушел.