It's kind of a funny story

Каждый из членов лезами знал, что если Курфейрак знает какую-либо тайну – эту тайну знают все лезами. И у этого правила не было исключений, кроме одного – Курфейрак даже под страшной пыткой и жутким похмельем не выдавал имени Анжольраса. Он стонал, драматично прикрывал глаза, склоняясь над унитазом; неделю терпел воздержание - отчаянная мера, предпринятая Жеаном – но лишь упрямо тряс головой с темными упругими кудряшками и выглядел при этом так, что сама Жанна Д'Арк была бы им горда. Уж в чем, а в упрямстве Курфейрака мог побороть лишь Баорель. Грантер чертыхался, но попыток не прекращал. Второй человек, знавший имя Анжольраса, лишь мягко поднимал брови и качал головой. Даже Эр понимал, что если уж Фер дал обещание молчать, то с его губ даже смерть не вырвет драгоценное имя. Это интриговало. И чертовски бесило. Все попытки заглянуть в университетскую ведомость прекращались, как только гневный взгляд синих глаз пригвождал к полу. — Dum spiro, spero*, Аполло, — широко усмехался Грантер, на что Анжольрас лишь закатывал глаза. — Если бы ты с таким же упорством боролся с собственными пороками, из тебя получился бы незаменимый гражданин нашего общества. — Зачем бороться с пороками, если можно ими наслаждаться? — широко усмехается Грантер, замечая на несданой работе в руке Анжольраса красиво выведенную Л. Это не имя, но начало было положено.

***

— Люсьен? Ламарк? Лимон? — Грантер вздыхает и со стоном опускает голову на скрещенные руки. Голова впервые болит не от похмелья или запаха краски и растворителя, а от невиданного умственного напряжения. — Принцесса Лея, — широко усмехается Баорель, закидывая ноги на стол. — Пошёл к черту. — Он отправил меня к тебе, любовь моя. — Любовь... Л... Черт, это уже невыносимо, — Грантер говорит глухо, потому что его лицо все ещё лежит на собственных руках, — вчера я звал его Лексом. — Как Лекс Лютор? — Как закон по латыни, — широко усмехается Эр, поднимая голову, — а что, вполне логично. Он так повернут на всей этой политике, потому что Лекс Анжольрас - закон Анжольраса. Жаль, тут нет Мариуса - звучит весьма наполеоновски. — Тогда у тебя появился бы конкурент за сердце твоей прекрасной Леи. — Лекса. — Леи. — Лекса. — Леи. — А Ламарк мне нравится больше, — задумчиво тянет Жеан, раскладывая свежие цветы, словно пасьянс. — Ламарк Анжольрас. Если это и правда его имя, то я не удивлён, отчего он его скрывает. Хотя должно же быть в этом Антиное хоть что-то не идеальное, — Грантер откидывается на спинку стула, раскачиваясь на одной ножке и задумчиво смотря, как порхают красивые белые пальцы Жеана над лепестками ромашек. — Может, Людвиг? — Он по твоему что, викинг? — саркастично спрашивает Эр, вскидывая бровь. — О, да, Лимон звучало куда правдоподобней, — хмыкает Баорель, потягиваясь. — Интересно, Курфейрак вытерпит иголки под ногти? Говорят, что это невероятно болезненно, и... — Эммануэль Грантер, можешь загонять все что угодно в любое место Анжольраса, пытаясь выведать его имя, но попрошу прекратить строить планы относительно моего парня, — Жеан повышает голос и многозначительно смотрит на Эра. Баорель смеется, запрокинув голову и даёт пять Пруверу, который отворачивается и с невозмутимым видом принимается и дальше раскладывать цветы. — Ты же знаешь, что я с удовольствием – это относительно первой части твоего монолога, но Анжольрас, скорее, протолкнет через парламент закон, обязывающий всех младенцев мужского пола называть его именем, чем допустит мысль о наших с ним интимных отношениях. — То есть всех детей будут звать Леями? — широко усмехается Баорель, смотря, как фыркает Грантер. — Лимонами. — Может быть, он Леонардо... — задумчиво тянет Жеан, отточенным движением собирая золотисто-рыжие волосы в пучок. — Даже Лекс Лимон Лютер Анжольрас звучит лучше Леонардо, — Грантер вскидывает бровь. — Леонардо... Это типо из "Черепашек-ниндзя", да? — Баорель задумчиво хмурится, наталкиваясь на взгляд Грантера. — Баорель, лучше бы ты этого не говорил.

***

Анжольрас стонет, запрокидывает голову и до боли вцепляется пальцами в плечи Грантера. Тот плывёт и тает, целуя податливое тело, откликающееся на малейшее прикосновение, оставляет красные яркие метки на белой коже, и вообще ведёт себя как жуткий собственник – хотя, погодите-ка, он же и есть жуткий собственник. — Эммануэль, пожалуйста, — Анжольрас просит, и, несмотря на то, что сейчас именно Эр стоит на коленях, ему кажется, что именно его Аполлон является здесь ведомым. — Эр. — Что? — Анжольрас опускает потемневшие синие глаза, чуть ослабляет хватку на чёрных спутанных кудрях Грантера, пока тот трется щетинистой щекой об острую паховую косточку, вызывая очередной судорожный всхлип. — Не люблю своё имя. Даже из твоих уст, мой Аполлон, — Грантер вскидывает голову, широко усмехается, прежде чем снова начать срывать крики с чужих губ. — Не... Аполлон... — Анжольрасу едва удаётся говорить, поэтому он почти больно тянет волосы Грантера, заставляя того недовольно отстраниться. Нет, конечно, ему нравилось, как говорит Анжольрас, но не в такой же момент. — Луи. Меня зовут Луи, — краснея, произносит Анжольрас, и Эр не может сдержать смеха, когда тянет изящно тело на себя, укладывает на пол и целует острый разлет ключиц. — Не говори мне, что ты стеснялся его из-за Луи XVI, — шепчет, прикусывая кожу Грантер, а затем снова смеётся, видя, как ещё больше заливается румянцем Анжольрас. — Я... — Заткнись, мой король. У нас ещё будет время для разговоров, — обрывает его Эр, впиваясь в чужие губы. И Анжольрас, наверное, впервые в своей жизни, не принимается спорить.

***

Грантер улыбается, сидя в самолёте и задумчиво смотря на смешные перьевые облака, похожие на взбитую сладкую вату, окрашенную в розовый цвет рассветного неба. Шасси вот-вот коснутся родной Франции, а он – своего личного бога. Своего короля. Своего Анжольраса. Эр улыбается и вспоминает прошедшую череду выставок в Нью-Йорке, Вашингтоне и Чикаго. Его нелепые карикатуры контрастировали с его картинами, в которые он вкладывал душу. Но больше всего он любил одну, ту, которую никогда не выставит – это слишком его, слишком их. Грантер прикрывает глаза и как сейчас видит обнаженное красивое тело, едва прикрытое пурпурной мантией; яркое золото волос, которое оттеняет тёмное, червонное золото старой короны. Строгий и ясный взгляд синих глаз заставляет смотреть, подчиняться и падать ниц. Его Король взирает на него, и Эр до сих пор помнит, как смотрел Анжольрас на картину в день их свадьбы. Он никогда так не смотрел ни на что, что до этого рисовал Эр. В этом взгляде было неверие, ужас, потрясение и благоговение. — Таким я всегда видел тебя, мой король, — подойдя со спины шепчет Грантер, осторожно снимая дорогой чёрный пиджак смокинга. Анжольрас не отрывает взгляда от картины, лишь поводит плечами, помогая Эру снять вещь с себя. — Теперь я понимаю, почему каждый так мечтает стать королём, — тихо шепчет Луи, поворачиваясь к Эру, — каждый хочет, чтобы его видели таким. Эр улыбается, выныривая из собственных мыслей. Шасси самолёта касаются асфальта, и пассажиры аплодируют. И Грантеру до сих пор странно, когда мягко улыбающаяся в окошке девушка протянет ему паспорт и, чуть излишне грассируя, приветливо скажет: — Добро пожаловать обратно во Францию, мистер Анжольрас. И это будет чистейшей правдой.