It's kind of a funny story

Они оба старательно игнорировали тот факт, что уже третью неделю подряд перебивались макаронами и ужинами у сердобольной Кетты. Что из счетов за отопление можно было строить собственный железный трон, предварительно сложив из скопившейся бумаги маленькие мечи. Впрочем, Фейи по вечерам часто делал из них бумажные самолетики, отправляя летать их по маленькой квартирке и слепо тыкаться острыми бумажными носами в стены. Баорель, только приходивший, всегда неизменно получал одним из таких в лицо. Фейи улыбался и складывал новый. Они не обращали внимание на то, что зимой им, наконец, отключили отопление. Баорель принёс кучу одеял, которые с потрясающе важным видом пытался заправить в пододеяльники, которые на деле оказались простынями. Фейи тогда просто молча забрал их и с улыбкой принялся делать все сам. Когда наступил Новый год, греться одними одеялами, даже если их было пять, как-то не получалось. Поэтому они дружно открыли подаренный Грантером глинтвейн. Уснули они тогда вместе. И впервые не мёрзли. Фейи работал уже на трёх работах, а Баореля грызло по ночам чувство вины. К слову, они так и продолжали спать вместе, несмотря на то, что стояло душное лето, и необходимость греться о другого как-то пропала. Просто Фейи уже не мог представить себе, что ночью не будет неожиданно придавлен к кровати тяжелой рукой Баореля, а тот не мог заснуть, если всегда уставший, и потому первый проваливающийся в сон поляк не утыкался носом ему между лопаток. Курфейрак часто шутил, что самой сладкой парочкой "Друзей" были Фейи и Баорель. Грантер на это всегда отвечал, что это, конечно, так, только вот они явно стоят позади него и Анжольраса. И шутил он так ещё до того, как бесстрастный лидер официально стал его парнем. Фейи лишь смеялся громче всех, но глаза опускал. Баорель показательно закидывал руку на плечи поляка, многозначительно поводя бровями. Все знали, что парой они не были. Впрочем, Курфейраку это никогда не мешало шутить. Баорель учился на юриста, хотя большей частью просто старался из университета не вылететь. По вечерам он работал барменом в спортивном баре. Днем Фейи работал наладчиком станков программного управления. Там было столько маленьких диковинных штучек, которые надо было одновременно нажимать и тянуть, когда станок ломался, что Баорель первый раз хмыкнул и назвал Фейи пианистом. Во второй раз - веерщиком. Бартоломью недоумённо взглянул на Баореля, который неопределённо пожал плечами. — Просто в голову пришло. Знаешь, это же трудно - обращаться с веером так, как это делают всякие там гейши в японских театрах. Вот и тут так же. С виду кажется каждый сможет, а на деле совсем не так. Фейи тогда только улыбнулся, но говорить ничего не стал. Ещё три месяца после этого все "Друзья" были уверены, что Бартоломью сменил место работы на веерный завод. Как известно, в каждой шутке есть доля правды. А уж Курфейрак, у которого была стойкая аллергия на любую фразу, лишенную юмора, и вовсе не мог оперировать правдой без пары острот. Фейи и Баорель и правда смотрелись как самая сладкая парочка "Друзей". Фейи – высокий, блондинисто-рыжий, с россыпью морщинок-лучиков в уголках губ. «— Эй, блондиночка, принеси папочке пива. — Это клубничный блонд, Баорель. И возьми его сам.» Баорель – помесь чистокровного Кхала Дрого и Тора в исполнении Криса Хемсворта. Длинные густые волосы собраны на затылке, и вечная задиристая усмешка проглядывает сквозь русую густую бороду. «— Баорель, это мои джинсы!.. —...прости? — Ненавижу тебя. — Клянусь, я куплю тебе новые. — Это третья пара. Каждый чертов понедельник ты пытаешься втиснуться в мои джинсы, упорно игнорируя тот факт, что рваться они начинают ещё на твоей икре. Почему? — Понедельник - день тяжёлый. Сжалься, принеси кофе. — Ты невыносим. И свари его сам.» Но кофе, Фейи, конечно, приносил. У Бартоломью удивительно красивые руки. Тонкие сильные запястья, широкие ладони, чуть шершавые из-за работы, длинные тонкие фаланги. Это руки не рабочего – пианиста, скрипача или прирожденного вора. Или карточного шулера. Фейи бы больше подошло быть уличным зазывалой – к нему просто невозможно было не проникнуться доверием. Зеленые глаза с вкраплениями чистой охры похожи на тигриные – только они у него всегда смеются, да и под сенью светло-рыжих ресниц напоминают скорее о большой и доброй домашней кошке, чем о свирепом хищнике джунглей. Голос с акцентом - чистый мягкий бархат, не разбавленный жизнерадостностью Курфейрака или интимной хрипотцой Жеана. Широкий разворот плеч, сильные мышцы, перекатывающиеся на руках, словно у дикого красивого зверя. У Фейи была фигура поджарой гончей, спринтера, а не тяжеловеса. Он казался хрупким лишь по сравнению с двухметровым мишкой Баорелем. Он весь – сплошной колосс пшена. Пастельно-белый, с выцветшим червонным золотом волос и улыбкой тонких, ярко очерченных губ. Он гнётся под ветром – но не ломается. В нем есть стержень, превращающий этого улыбчивого, но не слишком разговорчивого поляка в человека, который побывал на самом дне – но не забрал это дно с собой. Баорель же – типичный бэд бой, Джони Депп времён "Плаксы" и Джеймс Кирк до "Энтерпрайза". На сильный руках вьются брутальные татуировки, взгляд льдистых голубых глаз жжёт вызовом и таящимся смехом. Он один из тех парней в пабах, что первыми начинают драки и которым достаются самые лучшие девушки. Полные яркие губы всегда потресканы, а ещё чаще - разбиты. Русую правую бровь пересекает шрам – Фейи накладывал швы, пока обнаженный по пояс Баорель обнимал тонкую нервную талию поляка, шипел проклятия сквозь зубы и пил виски прямо из горла. Потертые темные джинсы, белая майка, кожаная куртка – Баорель был настолько же далёк от общепринятого представления об юристах, насколько закалённая в боях дворняга может быть далека от породистых чистокровных пуделей. Стоит ли говорить, что как только он зашёл в аудиторию – темные потертые Levis'ы, замшевые рыжие ботинки, темная майка, кожанка, сильные руки в фенечках и смеющийся взгляд синих глаз – половина этой самой аудитории (причём далеко не только женская), как-то забыла о теории государства и права. Напрочь. По вечерам, после дневной смены, Фейи приходил в бар к Баорелю, у которого смена была в самом разгаре. Волосы были привычно забраны в пучок, глаза горели, а сильные руки ловко мешали коктейли немногочисленным в спортивном баре дамам, по большей части все же ловко наливая пиво. Фейи делал это каждый раз, но Баорель каждый раз радовался поляку так, словно не провожал его утром. — Любовь моя! — шутливо (но на весь бар) восклицал Баорель, дергая Фейи за отрастающий клубничный блонд, притягивал к себе за шею, смеялся громко, а иногда, в особо паршивое настроение – даже целовал в щеку, покалывая бородой. Каждый раз, когда Фейи приходил к нему в бар, Баорелю нужно было касаться его. Как можно больше и чаще, потому что – он не хотел признаваться в этом даже себе – его инстинкты собственника просто вопили, стоило кому-то из посетителей лениво-заинтересованным взглядом скользнуть по расслабленной и чуть усталой спине Бартоломью. Сегодня был слишком паршивый день. Баорель снова опоздал на пары, он достиг той кондиции ненависти к макаронам, что готов был предпочесть им пустой желудок, да ещё и у Фейи была утренняя смена. Ему нравилось просыпаться от осторожных движений поляка, который неизменно пытался выбраться из под тяжелой руки Баореля (сам Баорель лишь надеялся, что Бартоломью спит слишком крепко, чтобы помнить, как во сне прижимается к Баорелю, красивые руки запуская в длинные волосы). Но сегодняшнее утро встретило его пустой холодной постелью, остывшими макаронами и горячим кофе в термокружке. «Ушёл на работу. Позавтракай, пожалуйста. И постарайся не опоздать, ради Бога, в университет.

Фейи».

Баорель улыбается, отклеивая ярко-желтый стикер с кружки. Бартоломью всегда подписывается – словно бы это Анжольрас мог ночью заботливо приготовить Баорелю завтрак. Хорошо, это, как раз таки, паршивым не было, но вот скучнейшие пары, дождь и тянущее чувство в груди определенно были. Да и в бар Фейи сегодня не пришёл. Баорель шёл, засунув руки в карманы и угрюмо смотрел на каждого, кто проходил мимо. Учитывая внушительную мускулатуру и почти двухметровый рост Баореля, угрюмо посмотреть в ответ не решился никто. А жаль. Баорель с удовольствием сбил бы сейчас костяшки о чьё-нибудь лицо. Квартира встретила его стынущей тишиной, сквозняками и пустотой. Никаких тебе летающих самолетиков в лицо, никаких тёплых улыбок и палево-рыжих волос. Никакого Фейи. Баорель угрюмо шлепает босиком в кухню, по пути закуривая прямо в квартире. Чувство необъяснимой злости утробно рычит в груди, и даже будь Фейи здесь – который ненавидел, когда кто-то курил в их квартире – Баорель все равно бы закурил. Просто назло. Дождь тарабанит по подоконнику, наполняя озябшую комнату мерным стуком. Баорель курит в окно, невидящим взглядом смотря в затопивший Париж туман. Сигарета дотлела в пальцах. Отправив её щелчком в окно, Баорель закрыл ставни и через голову стащил промокшую майку, бросая её куда-то на спинку кухонного стула. Это Фейи тоже бы не понравилось. Баорель заходит в спальню, не включая свет. Расстегивает пряжку ремня, которая тихо звенит в полумраке, стягивает джинсы и сразу залазит под одеяло. И вздрагивает от неожиданности, наталкиваясь на что-то горячее и живое. — Баорель? — Фейи открывает глаза и сонно моргает, едва давя зевок в уголках губ. Сам Баорель может лишь смотреть на него, неожиданно понимая, что по уши влип. — Все в порядке? — Бартоломью хмурится, трогает его лоб своими чертовски красивыми пальцами, отчего Баореля бросает в жар. — Да. Просто устал. Ещё этот дождь, — тихо говорит Баорель, как бы невзначай придвигаясь к Фейи. Тот кивает, поджимает губы, а затем снова ложится на подушку, подложив под голову локоть. Они так близко, что Баорель чувствует чужое дыхание на собственных губах. Зеленые глаза с золотыми крапинками смотрят так тепло, что ярость, поселившаяся в груди, тихо мурлычет и выгибает довольно спину. В комнате темно и тихо. Но это не та тишина, что была вначале, когда Баорель только зашёл в квартиру. Теперь в этой тишине есть Фейи. Бартоломью улыбается, а затем, словно во сне, льнет к Баорелю, зарывается пальцами в его волосы, закрывая глаза и лбом утыкаясь в его лоб. Баорель же замирает, смотря на закрытые глаза, на полуулыбку на знакомых тонких губах, на трепещущие рыжие ресницы. — У тебя ноги холодные, — неожиданно говорит поляк и прижимается к Баорелю сильнее, так, что тот голым торсом чувствует чужую обнаженную кожу. Обычно они оба спали в майках. Сейчас же прикосновение простреливает током, заставляя инстинктивно прижать чужое тело сильнее к себе, самому выгибаясь навстречу. Фейи открывает глаза и пробегает пальцами по отросшей щетине пальцами. Чуть вздыхает, а затем подаётся навстречу, заставляя их губы встретиться. Баорель не застывает, как минуту назад — он подминает поляка под себя, целует жадно и горячо. И все же Бартоломью удивляет его – он позволяет нависать над собой, целовать лицо и губы, сбиваясь на хриплые ненужные признания – и все же Баорель не ожидает чужих длинных ног на своей талии, притянувших его бёдра к чужим. — Я приготовил лазанью, — тихо говорит поляк на ухо Баорелю, впиваясь в обнаженную поясницу пальцами. — Лазанья от меня не сбежит, а ты – вполне, — целуя чужие ключицы (на деле же больше царапая их щетиной) бормочет Баорель, вдыхая родной запах. Фейи смеётся, чуть тянет за волосы, вырывая тихий довольный рык и прикрывает глаза. — Nigdzie od Ciebie nie uczieknę*, — тихо отвечает он, кусая чужое плечо. Курфейрак часто шутит, что самой сладкой парочкой "Друзей" являются Фейи и Баорель. ...и каждый в глубине души знал, что так оно и было.