It's kind of a funny story

Пятница совершалась на земле. Горячий сухой воздух плавил асфальт и трескал губы ровно по середине; целовал солнечными лучами жителей Парижа ровно в темечко и по-скотски заставлял крахмально-белые рубашки офисных работников мокнуть в самых плебейских местах. От такой жары Париж казался бы вымершим – но стойкие стайки туристов фотографировались у Нотрдам-де-Пари, оккупировали открытые столики у летних кафе, не гнушась даже заплатить за это лишние два евро, и вообще вели себя так, словно столбик термометра не умолял оставаться дома, заперевшись в холодильнике. Баорель угрюмо обводит взглядом гомонящих веселых туристов и кривится. Спасает одно, сегодня - пятница. А это означает лишь две вещи: Первая из них – Баорель и Грантер идут в бар. Вторая – Баореля и Грантера сегодня снова будут вытаскивать из очередной уличной драки злой растрёпанный Анжольрас и мрачный Фейи. Но все это будет позже, сейчас же – нет, не девушка – Баорель входит в бар. Грантер машет ему рукой, подзывая. На художнике выцветшая, некогда красная майка, потертые черные джинсы и творческий хаос в смоляных кудряшках. В самом художнике – три пинты темного пива, сто грамм виски и задиристое настроение. Баорель усмехается и сразу же заказывает себе водки. Догонять – так сразу, не очень мудро решает он, садясь за столик к Эру. — Как же я, блять, устал... — Мои заказчики - больные идиоты-бонапартисты... Хором начинают они и тут же смеются. — Бонапартисты? Серьёзно? В двадцать первом веке? — Объясни это Анжольрасу, у которого все началось с нервного тика и вежливого тона я-сейчас-объясню-вам-кое-что-за-республику-а-потом-лишь-сломаю-нос, а закончилось, что он чуть не кинулся на них с кулаками, а затем и вовсе заявил, что не пустит меня на порог, если я возьмусь за их заказ, — Грантер смешно кривит лицо, строя капризную гримаску. — Никто и не говорил, что будет легко, приятель, — Баорель хлопает его по плечу и резко, отточенным движением заливает в себя принесённый шот. — Что им надо нарисовать-то? — резко выдыхая через нос спрашивает Баорель, чуть морщась от горького резкого вкуса. — Ты не поверишь. — Серьёзно? — Баорель поднимает брови, а затем, видя обречённое выражение лица художника, громко смеётся, заставляя парочку у барной стойки недовольно на них покоситься. Но, завидев комплекцию смеющегося, поспешили отвернуться обратно. — Да, блять. Мне нужно написать портрет Наполеона, знаки императорского отличия и заодно выписать себя из постели Анжольраса, — угрюмо бормочет Эр, показывая рукой повторить по два бармену. — А если отказаться? — Я задрал такую цену, что месяц могу жить, не бедствуя и даже платя по счётам. — А что насчёт долгов? — ...и выплатить их разом, — кивает Эр, чокаясь с Баорелем. — Насколько я знаю, твои долги в общей сложности чуть меньше, чем госдолг США – значит сумма и прям весомая, — Баорель закидывает в себя вторую стопку, смотря, как не сгибая кисти то же самое делает и Эр, — не пробовал объяснить Анжо, что эти деньги вам нужны? — Ты сам хоть раз пробовал хоть в чем-то убедить Анжо, если он уверен в обратном? — иронично вскидывает бровь Эр. — Согласен, нужен другой план. — В этом-то и проблема, мой друг: я в патовой ситуации влюблённого бедняка, и мой внутренний еврей почти победил внутреннюю нежную Капулетти в армрестлинге, — Грантер снова чокается с Баорелем и салютует ему стаканом, прежде, чем резко закинуть в себя очередную порцию виски. Горло обжигает, и Эр щурится, чувствуя, как крепкое шотландское солодовое мягким теплом опускается по пищеводу. Баорель шумно выдыхает через нос и встряхивает копной скандинавских густых волос, напоминая при этом лошадь-тяжеловеса, готовую вот-вот сорваться с места в галоп. — Внутренняя дихотомия Джульетты с сыном Моисеевым это, конечно, весьма в духе современных художников, но не кажется ли тебе, что сейчас ты должен быть в совершенно другом месте? — Баорель многозначительно поднимает пшеничную бровь, облокачиваясь при этом на деревянный шаткий столик, который, надо отдать ему должное, тихо заскрипел, но выдержал. — Ты имеешь в виду усыпать розами и листами сочинений Робеспьера кровать в нашей с Анжольрасом квартире? — Эр усмехается, жестом показывая бармену повторить. — Я имел в виду нечто более традиционное, но, наверное, тебе лучше знать чем там надо усыпать вашу кровать, чтобы в ней материализовался аксиоматично довольный Анжольрас, заранее готовый согласиться на все. — После двух лет отношений я бы сказал, что это может быть только свергнутое Правительство и справедливая утопичная конституция, - то есть именно те вещи, которые я не в силах ни то, что поместить в нашу кровать, но даже просто представить в собственной голове. А если говорить проще - мы разругались, и он два дня назад уехал в Прованс. Им, наконец, подносят заказанные шоты, и Грантер аккуратно подцепляет влажные от холодного алкоголя стопки, передавая одну Баорелю, а другую оставляя зажатой между указательным и большим. — За понимание и согласие? — поднимая стопку чуть выше громко провозглашает Баорель, вопросительно поднимая брови. — За Любовь, — выдыхает Грантер, соглашаясь. — Пидоры. — отчётливо раздаётся за их спинами, больше напоминая плевок, чем фразу. Плечи Баореля рефлекторно напрягаются, а Грантер резко вскидывает голову, словно гончая, неожиданно взявшая след. — Прости, не расслышал, — Баорель оборачивается со сладкой улыбкой, и в шальных голубых глазах скачут нехорошие синие всполохи. — Пидоры, — в лицо ему усмехается сидящий, при этом ещё и издевательски салютует им запотевшим бокалом со светлым пивом. Баорель кивает, словно бы и правда единственное, зачем повернулся - так это расслышать, что же сказал хамоватый брюнет в неоправданно желтом поло, бросающим подобные глупые грубости в широкие спины незнакомцев. — Котёнок, не обращай внимания, — притворно сладко тянет Эр, рукой накрывая руку Баореля, лежащую на столике. — В жопу долбитесь, да? Так идите в бары, где все такие, зачем нормальным людям своим видом настроение портить? — не унимался суицидник незнакомец в желтом поло. — Так мы третьего ищем, — беззаботно отвечает Баорель, улыбаясь и весело подмигивая, — не желаешь? — Я с ним не хочу, — капризно тянет Эр, надувая губы и убирая руку с руки Баореля, — у него дурацкая майка и сам он уебище. — Ты тоже уебище, но я же тебя хочу, — не оборачиваясь на Грантера отвечает Баорель, продолжая улыбаться, а затем снова переключает все своё внимание на оторопевшего от развития событий грубияна, — ну так что, может, пойдём, - как ты сказал? А, точно, - подолбимся? — Я скорее ваши лица о барную стойку подолблю, — цедит незнакомец и делает большой глоток пива из кружки, отворачиваясь к экрану, висящему на стене позади него, на котором транслировался очередной футбольный матч. Ему казалось, что из этого раунда он вышел победителем - только вот Баорель не любил, когда ему отказывают. К тому же, когда отказывают незнакомцы в желтом поло, так некрасиво охарактеризовавшие его персону за любовь к одному восхитительному поляку его же пола. Поэтому у Баореля просто не было иного выхода (по крайней мере, именно так он скажет потом Фейи, который будет молча, но от того не менее укоризненно обрабатывать ему ссадины и синяки) — он резко опускает тяжелую руку на чужой затылок, и только хотевший сделать глоток незнакомец давится и выливает терпко пахнущий солодом и хлебом напиток прямо на себя, в то время как Баорель уже метится коронным левым куда-то пониже ребер, скрытых отвратительным желтым цветом ткани. Грантер не вмешивается, в конце концов, драка один на один, пусть Баорель в комплекции как Тор (и даже не в миниатюре) - но обладатель поло видел, на кого открывает рот. — Так вот, дорогой, запомни: есть люди нетрадиционной ориентации, а есть пидоры. И открою тебе секрет: единственный здесь пидор - это ты, — ласково тянет согнувшемуся от боли мужлану в самое ухо Баорель, почти нежно придерживая чужую голову за волосы. — Э, слыш, ты че с ним делаешь, алло! Грантер и Баорель как по команде оборачиваются ко входу и видят компанию решительных молодых людей, судя по всему тоже считающих, что пидор и гей - слова синонимы. — Я беру коренастого, — легко вставая со стула ухмыляется Грантер, расправляя плечи. Некогда боксерское прошлое отзывается в нем адреналином и пьянящим азартом, и он позволяет знакомым ощущениям руководить собственным телом. Чуть поднять руки - пока не сильно, прикрывая лишь рёбра и солнечное сплетение, чуть отвести назад и в сторону опорную ногу, развернуть корпус. Это что-то вроде его каждонедельного пятничного энчантикса - виски, бар, намечающаяся драка и знакомый азарт в крови. — Идёт, — легко кивает Баорель и отпускает голову незнакомца в желтом поло, легко перешагивая через осколки разбитой пивной кружки и оказываясь рядом с Грантером, — я беру блондинчика. — По рукам. Грантер с Баорелем синхронно поворачиваются друг к другу и широко усмехаются, напоминая при этом мальчишек, готовых вот-вот взорвать петарду на заднем дворе школы. Компания делает шаг по направлению к ним почти так же синхронно, как двигались до этого Баорель с Грантером. Воздух вокруг мгновенно вскипает, словно кто-то разом проливает на горячее масло целый стакан воды. Грантер сразу выхватывает взглядом намеченную ранее жертву, и руки сами взлетают к лицу, прижимаются крепче к бокам, и, пока не воспринимающий его всерьёз противник только усмехается и показательно разминает мышцы, правая рука выстреливает как пружина ровно в основание плеча, тем самым отсекая левую руку до конца поединка. И пока Эр шёл в наступление, Баорель ушёл в глухую оборону, смеясь и легко уворачиваясь от слепых и злых ударов взбешённого противника. — Ты дерешься, как девчонка! — наконец не выдерживает блондин, вымотанный бьющими мимо цели ударами и ненавидящим взглядом испепеляет издевательски бодрого Баореля. — Спасибо за комплимент, пупсик! — широко и весело усмехается Баорель, за долю секунды сокращая расстояние между ними и почти изящным движением лбом ломая нос говорившему. Уж он-то знает, насколько тяжелая рука у Эпонины, и насколько мастерски она обращается со сковородкой, если ее взбесить.

***

— Алло? Получается глухо, потому что Грантер собственной майкой зажимает разбитый нос, и бурая засохшая кровь мешается с алой и свежей на некогда красной выцветшей ткани. — Грантер? Что с тобой? Эр готов поклясться, что на том конце провода совершенно не хотели так продолжать разговор, не хотели, чтобы в сильном красивом голосе звучала такая тревога. И он улыбается, шмыгая носом и тут же тихая охая от боли, прострелившей рёбра. — Все хорошо, Анжольрас. Просто очередная пятница, — счастливо выдыхает Грантер, смотря на графитовый асфальт и собственные старые кеды. — Ты снова подрался? Хотя и так понятно, что да. Надеюсь, Фейи уже вас забрал? — Едет. На том конце провода раздаётся усталый вздох. Эр знает, что Анжольрас закрыл глаза и устало трёт переносицу указательным и большим. — Я скучаю, — тихо говорит Грантер, ощущая почти жизненно-важную потребность в том, чтобы Анжольрас был рядом. Чтобы можно было коснуться его лица, запустить руки под неизменную рубашку, пока тот будет проклинать его, себя и весь Париж за такого непутевого Грантера в своей жизни - но вопреки всем словам обрабатывать синяки и ссадины так нежно, словно бы касался раритетного полотна. В трубке слышен вздох, а затем на том конце провода тихо выдыхают: — Я тоже скучаю, Эр. Грантер улыбается и смотрит на темное летнее небо, звезды в котором едва видны из-за световой загрязненности вечернего Парижа. — Я нашёл тебе новых заказчиков. Они заплатят вдвое больше тех. Грантер смеётся и прикрывает глаза. Голой кожи мягко касается вечерняя прохлада, и он чувствует себя непередаваемо живым. — И что же им надо нарисовать? — «Свободу на баррикадах» Делакруа. Грантер тихо смеётся и шмыгает носом, чуть убирая грязную майку от лица, чтобы вдохнуть наполненный одуряющим ароматом лета уличный запах. — Я люблю тебя, — просто произносит он. — Я еду домой, — просто отвечает Анжольрас и кладёт трубку. И Грантер знает, что на самом деле тот ответил «И я. И я люблю тебя».