Свет, который она принесла

Тристан-аккорд*. Громче, ярче. Слился с его лицом. Эта мелодия звучала на репетициях, наверное, сотню раз. Теперь она разливалась в воображении, заполняя всё вокруг, срасталась со всем его существом. Восхитительная ирония. Он разомкнул поцелуй, не поднял лица, не в силах был взглянуть в глаза. Глубокий вдох; расколотая, печальная улыбка; мягкая тень на правой стороне лица… Да, Вагнер! Это звучал Вагнер. Прелюдия к «Тристану и Изольде»*. Миранда зажмурилась, смущённо улыбнулась и повернула голову в сторону. Всё случилось так наивно, странно, по-детски: она не сумела предугадать последствия брошенных бездумно слов. Глупо вышло. - Ты… ты меня не так понял, – наконец произнесла Миранда с дрожью в голосе, отстранилась и вжалась в спинку стула, пальцами прикрыв губы. - Я бы извинился, вот только, по-моему, ты говорила весьма конкретно, – Уилл округлил глаза, уставившись перед собой. - Я всего лишь хотела сказать, что вчера вечером я думала об этом, когда стояла на пороге своей комнаты, но не сделала, потому что поняла, что сильно пьяна и не соображаю, вышло бы не очень. - И вышло не очень? – Уилл с ухмылкой взглянул на Миранду. - Нет. В смысле… Чёрт! – она закрыла лицо руками и рассмеялась. – Боже, я же взрослый человек, – застенчиво буркнула она, напоминая самой себе об этом. – Просто раздумывала вслух о последствиях. – Миранда сделала длинный выдох, потом вновь обратилась к Уиллу. – Нет, было очень хорошо, – призналась она и прикрыла глаза. Уилл хотел ответить, но остановил себя. Что-то подсказывало ему, что если он сейчас откроет рот, продолжит начатый разговор, то этот миг прекратится и больше никогда не возвратится. Нужно каким-то образом оттянуть мгновение, когда она соберётся с мыслями и скажет, что об этом нелепом поцелуе нужно забыть: она была не права, он просто спутал – с кем не бывает. Пресловутое «мы же взрослые люди» продолжало сверлить уродливую дырку на прекрасном полотне, потому что оно может позволить себе всё. Оно может сгладить любые острые уголки, кривости, неровности, шероховатости. Мы взрослые люди – чуть было не переспали, но да ладно; мы взрослые люди – поцеловались по ошибке, но это ничего страшного, у каждого своя жизнь, сейчас всё тактично утрясём и разбежимся. Гадко. - Уилл, я должна сказать… - Что ж, это было неизбежно, – перебил он её и горько усмехнулся. - Я в скором времени улетаю в Чикаго. Очень надеюсь, что работа проветрит мою голову. Надеюсь, и твою тоже. - У меня в голове уже не дым, не путаница. - Тебе лишь кажется: просто ты одинок и цепляешься за кого-то, кто оказался рядом. - Ты себя недооцениваешь, – он встал и прошёлся по комнате, окидывая взором то, что уже видел и то, что вдруг заметил впервые. – Я не хочу тратить время впустую. Обманываться тоже. Кажется, внутри меня происходит нечто важное, что я не имею права игнорировать, но ты всё усложняешь, – Уилл обернулся. – Неужели тебе хотя бы просто не любопытно взглянуть, что произойдёт?.. Когда человеку ещё только за двадцать, он может себе позволить выбирать то необыкновенное, которое ему по душе, или терпеливо его выжидать. Но когда уже около сорока, нет времени на метания из угла в угол, на кормёжку тараканов в голове. - Мне ещё нет тридцати, раз уж ты так заговорил, – с иронией ответила Миранда. - А вот мне уже давно есть, – серьёзно ответил Уилл. – И ты… нравишься мне, это правда! – он положил ладонь сзади на шею, сдерживая эмоции. – Я не претендую на «любовь всей твоей жизни», это как минимум смешно сейчас. Но прошу позволить хотя бы иногда говорить с тобой, куда-нибудь вместе ходить. Не отталкивай меня сгоряча. Миранда сжала в кулаки вспотевшие ладони, растерянно огляделась, встала и подошла к окну, чтобы раздвинуть настежь шторы. - Прости, я не могу, – мягко ответила она. – Я благодарна тебе за заботу, за столь трепетное участие в моей судьбе, но я не готова к тебе. Ни к кому. И не понимаю, как относиться к тебе, что думать о тебе, ведь я многого не знаю. - Ты узнаешь. Если сделаешь шаг навстречу, – надежда искрилась в его голосе. Уилл хотел пересечь расстояние, отделявшее их, коснуться её, крепко обнять, не позволить долго размышлять от смущения. Но это было бы нечестно – вот так сыграть на её женственности. - Не сделаю, – очень тихо отозвалась она и поникла головой. - Было бы не очень дальновидно сразу же поверить тебе. Так что положусь на Чикаго, на то, что он заставит тебя хоть немного соскучиться и лучше обдумать мои слова, – тепло и уверенно подытожил он. Уилл решил, что на сегодня достаточно. Пусть она переварит груз откровений, с ясностью расставит приоритеты. Он долго завязывал шнурки в коридоре, медленно двигался, всё ждал, что сейчас случится какое-нибудь чудо. Но лишь тишина пронизывала воздух. Миранда видела из-за стены его неторопливые руки, кусочек волос на макушке. Он уходил, унося с собой недосказанность звучания музыки, заканчивал прелюдию к «опере» её предстоящей рутины и суетности разъездов. Шорох ткани куртки, последний стихающий аккорд. - До свидания, Миранда.

***

Две недели в Чикаго измотали её. Трёхчасовой концерт, следующие пару дней готовились к новому – и опять всё сначала. Миранда не могла себе позволить и глотка спиртного, так как рисковала выйти из строя в самый ответственный момент. Из-за этого она стала раздражительной и взрывалась по пустякам, даже пререкалась с Алессио, обвиняя его в какой-нибудь несуществующей промашке. Она и секунды не вспоминала об Уилле или о Балтиморе. «Я страшусь самой себя: неужели даже моя главная страсть не в силах излечить мой рассудок и уставшее тело? На выступлениях играю плохо. Я так долго готовилась к Чикаго, к новым людям, которые должны были примкнуть к оркестру, но не отдаюсь музыке настолько, насколько должен концертмейстер. Видит ли это публика? Что о нас пишут в СМИ?.. О! Даже думать не могу об этом – ни статейки не прочту, пока не кончатся гастроли». Вечером позвонила мать и долго расспрашивала Миранду о том, как всё проходит. Дочь отчитывалась подробно, но без особого энтузиазма. Ей удалось усыпить бдительность матери отговорками о сильной усталости, объясняя ею вялость голоса и настроения. В одиннадцатом часу к ней в номер явился рассвирепевший Алессио и швырнул на постель бутылку брэнди. - Ты же этого хочешь, верно? – от злобы его голос уродливо дрожал. - Что, прости? – спокойно изрекла Миранда, но с опаской взглянула на бутылку. - Мой папаша, да спится ему в земле мягко, был алкоголиком, и я легко узнаю это гадкое поведение. Узнаю каждый божий день, – одинокая слеза предательски навернулась и скатилась по его суровому лицу, и, к счастью, Серра этого не заметил, иначе не продолжил бы. – Если поняла, что слабачка, если больше не видишь смысла бороться, давай – проваливай! Нажрись здесь до беспамятства и поплачь в углу: тогда-то судьба точно смилостивится. Миранда закусила губу и жалобно сверкнула глазами на друга. Она не знала, почему не могла раскрыть рта и воспротивиться, начать отрицать предъявленные обвинения. Обида обжигала горло и щёки, Миранда по привычке обхватила себя за плечи и запрокинула голову, отошла подальше от Алессио. - Музыка – вот что теперь по-настоящему имеет смысл. У тебя сейчас ничего иного нет, так? Тогда почему губишь последнее, ради чего жила? Я знаю, жалеть себя всегда легче: это так естественно и просто. Но ведь ты не такая – ты не простушка! Ты не грёбанная фрау-жёнушка у плиты. Даже когда родила, не стала такой. Уж алкоголичкой не имеешь права быть и подавно. Алессио приблизился к ней вплотную и грубовато заключил в ладони лицо Миранды, углубился пальцами в спутанные волосы и посмотрел ей в глаза. - Я должен быть жестоким, – мисс Грин почудилось, что он оправдывается. – Я не трачу свой гнев на ничтожества. Но и не в силах быть с тобой жестоким как следовало бы. Тебе нужно ценить это, – он знал, что последняя фраза звучала эгоистично и самодовольно, но не видел иных путей, чтобы достучаться до Миранды. Она стояла так близко, ничто не могло уберечь её, и Алессио ощутил, как страсть обвила путами его руки, смягчила грубые прикосновения. Он ненавидел эту страсть. И себя за неё. Лицо Миранды было покорно и податливо; совсем немного усилий – и её губы не сумели бы отвести «удар». «Я не сделаю этого, Мирандита. Нужно быть и вовсе скотом, чтобы позволить себе такую низкую прихоть, как пользование женской слабостью. Да и зачем тебе лобзания старого, ворчливого кобеля? Ты мнишь меня своим вторым отцом, и я не могу изувечить то, что дорого тебе», – Алессио лишь слабо прикоснулся губами ко лбу Миранды. Она высвободилась из плена его ладоней, отвернулась, и тускло-жёлтый свет лёг на впадинку между её лопаток и перекинутые на левую сторону волосы. Плечи Миранды слабо затряслись. - Уходи, – всхлипнула она. – Уходи! - Я не жалею о том, что пришёл и о том, что сказал, – ответил Алессио и медленно направился к двери. Спустя минуту, когда плач сменился рваным мокрым выдохом, к Миранде пришло осознание, что она злилась не на друга, а на себя саму. Она бы ещё долго не созналась перед собой в том, что стала загонять себя в могилу к мужу и сыну, что потеряла контроль и сдалась. Алессио напомнил ей о том, что она ненавидела в родственниках, в себе. «Вместо того чтобы сражаться, я решила спиться, как наш лондонский сосед по лестничной площадке – подонок, избивавший жену». Ложиться в таком положении на реабилитацию, ей казалось радикальным, лучше поискать психотерапевта. Миранда с ужасом представила себе терапию, срывы, тягу к оправданию своей зависимости, подавленность и отвратительное настроение. Но главное – отсутствие мотивации; те, ради кого всё это имело бы смысл, были мертвы. «Распались мои “Джо в квадрате”, – так она в шутку называла Джонатана и Джоди. – И то подруга далеко от меня, за океаном». Утром, встав пораньше, она занялась поисками психотерапевта в интернете. Ушли часы, и цель была достигнута: она назначила первую встречу для знакомства с врачом. Выключив ноутбук, мисс Грин решила прогуляться хотя бы полчаса. Горячий ветер полуденного зноя слегка трепал подол светло-жёлтого платья из шифона. Солнце палило нещадно, и Миранда протягивала к лучам белые усталые руки и болезненного вида лицо. Ей отчего-то вспомнились школьные годы, тот день, когда она шла за Питом, парнем, из-за которого устроила когда-то цирк с замужеством, своей первой любовью. Ей было тринадцать, она направлялась в музыкальную школу; шла дворами, щурилась от ярких лучей, гладящих лицо, лижущих стены домов и пляшущих на усыпанной родинками шее Пита, идущего впереди. Питер был старше Миранды на два года и считал её просто мелкой скучной занудой. Он тогда казался ей почти взрослым, таким притягательным и непостижимым: Пит мог делать что хотел, тусоваться с дружками и делать глупости, а она после занятий два часа торчала в музыкальной школе, вечерами компанию ей составляли метроном, скрипка или фортепиано. Музыка была для неё смыслом существования, но она не могла заменить общения со сверстниками, а требовала полной отдачи. У Миранды было мало друзей в школе, она была сродни призраку: обычно подростки делят друг друга на зубрил, популярных, спортсменов, лузеров, но Миранда была безразлична всем, потому что в учебные часы замыкалась в себе, а после ни с кем не встречалась, лишь изредка с Джоди и навязывающейся к ним Авой. Питер… Когда-то её девичий голосок хрипло шептал во сне это имя, призывая к себе возлюбленный образ: крепкие сухощавые руки, золотисто-русые волосы, прямой пробор на макушке, вечно наморщенный лоб и презрительный взгляд свинцовых глаз – этот взгляд, наверное, с рождения покинула детскость, но заменили её не мудрость, а озлобленность и самовлюблённая насмешка над всем миром. Улыбка редко касалась его тонких кривоватых губ – чаще высокомерная ухмылка в уголках рта. Он говорил приторно-вежливо, но отстранённо и безразлично: видно, ему были безразличны все, даже близкие и друзья. Девушки редко догадывались о том, каким мусором он их считал, потому что такое красивое лицо не могло скрывать злобы и отчуждения. Но Миранда видела это и испытывала болезненный стыд, что любит такого человека, поэтому никогда не позволяла ему говорить с собой свысока. Делала она это наивно, порой забавно и импульсивно, как обычный подросток, но он понимал, что эта девочка видит его насквозь, и Пита бесило это. Даже его приятель, Джонатан Грин, казался Миранде человечнее: да, он был редкостным придурком, она знала его семью с детства, но в спокойном матовом блеске глаз Джонатана таились доброта и ребяческая непосредственность – огонь этого юноши почему-то трогал Питера, и лишь на Джонатана он не смотрел как на ничтожество. Питер… Шептал её усталый голос в домике лесничего. Ей было шестнадцать, и хотелось наконец-то совершить что-то неправильное, достойное осуждения её благовоспитанных родителей, потому что себя она такой не считала. Но расцвело розоватое солнце на бледно-сизом небе, осветив ветхую комнатушку, железный таз затхлой воды для умывания, пустые бутылки из-под дешёвого алкоголя, и к Миранде вернулось чувство реальности. По углам храпели дружки Пита, прижимая к себе за нагие ляжки девиц, засаленные пледы и дырявые подушки. Она лежала на постели рядом с парнем своей мечты, но отчего-то всё случившееся ночью не казалось сказочным и романтичным: было больно, мокро, неуютно и неудобно среди пьяных незнакомцев. «Да все свои, забей, Мэнди! Раздвигай ноги, малыш», – не прекращала повторяться в памяти последняя фраза Пита, которую она запомнила. - Как-то я всё иначе себе представляла, – тихо произнесла она вслух, опуская на пол дрожащие от боли ноги с накрашенными красным лаком ногтями и цветастой фенечкой вокруг щиколотки. Следом проснулся Пит и долго неловко бубнил, объясняя Миранде, что этот секс ничего не значил, они просто развлеклись и всё такое. Она лишь грустно и смиренно глядела на него с насмешливым сочувствием: «Зачем он это делает? Я и так всё понимаю, не хочу слушать эту бессмысленную трату глупых слов. Хорошо, что в нём нет ни капли жалости: не дай бог, ещё начал бы жалеть меня». Миранда наспех распрощалась, даже не обулась, взяла в руки балетки и ушла, не дала ему договорить, чем поставила Питера в дурацкое положение. Домик находился не в глуши, близко от лесной дороги, ведущей к железнодорожной станции, но Миранда углубилась в чащу и отыскала ручей. Место нравилось ей, успокаивало, и птицы звонко пели, встречая рассвет. Алмазные крошки влаги сверкали на паутине, Миранда приблизила любопытное лицо, и ветерок её сбившегося дыхания спугнул бдительного паука. Босой ногой она раздавила ягоды на кустике, растущем рядом с паутиной. Миранда пристально разглядывала бордово-алый брызнувший сок, растёкшийся по грязным пальцам ног. Кровь леса, подумала она. «Кровь», – сиюминутно вспомнилось ей. Она сбросила одежду на поваленное через ручей дерево с толстым стволом и трухлявой корой, поросшей мхом и размягчившейся от дождей и насекомых. Засохшая кровь была размазана почти до колен, и Миранда с некоторым удивлением оглядела своё обнажённое тело. Затем она присела на землю, недоверчиво вытянула правую ножку вперёд, со слабым стоном шагнула в канаву, и холодная вода обволокла её снизу до ягодиц. Она флегматично отирала одной рукой внутреннюю сторону бёдер, а другую положила на берег. Пахло прелостью, илом и гниющей травой: видимо, недалеко находилось болото, куда впадал ручей. Миранда подняла голову и посмотрела на небо, на слабо покачивающиеся сосны и верхушки елей, где перескакивали с ветки на ветку говорливые птицы; вблизи, рядом с её щекой, пролетела лимонница и невесомо приземлилась на освещённую лучом корягу… «Я в своём жёлтом платье похожа на ту бабочку», – по-детски подумала Миранда, поворачивая обратно к отелю. У главного входа она услышала сигнал мобильного в сумочке. Сообщение от Уилла Г.: «Привет. Вчера пять минут смотрел тебя по телевизору в доме, где мы с Кроуфордом опрашивали свидетеля по новому делу. Ты играла восхитительно, я горжусь тобой». Пальцы слегка задрожали, убирая телефон обратно. Шаги стали расторопнее и легче, дыхание участилось, лицо тронула едва заметная улыбка. «Я горжусь тобой, я горжусь тобой, – шептала себе под нос Миранда, нажимая на кнопку в лифте. – А если он будет смотреть сегодняшнее выступление? Если увидит мою фальшь, моё отчаяние?.. Он огорчится!» Миранда одевалась на концерты скромно и элегантно, но сегодня её настрой переменился, словно ветер перед ливнем, к ней вернулись силы. Ей не хватало любимого домашнего зеркального столика: гостиничный был маловат, поэтому Миранда изгибалась и извивалась перед ним подобно цирковому акробату. Доведя последнюю стрелку на веке, она подбежала к окну и отворила его, впуская вечернюю свежесть, тысячи удушливых выхлопных запахов и запахов еды – так пахнет воодушевление и краткая вспышка счастья. Миранда поставила одну из пластинок в старый проигрыватель мужа, в «рухлядь, которую ты, дура, притащила сюда», по словам Алессио, и запела:

«Наконец-то. Моя любовь нашла меня, Кончились мои одинокие дни, И жизнь превратилась в песню…»*

На выступлении она сидела подле Алессио, у всех на виду, в роскошном тёмно-зелёном платье без бретелей, с расправленными плечами и высоко поднятым подбородком. В зале воцарилась тишина, погасли люстры над зрительскими рядами, дирижёр взмахнул палочкой; Миранда прикрыла глаза: нужно вызвать в памяти лишь это лицо, и музыка вновь обретёт плоть – она станет им, заговорит его надломленным голосом, посмотрит его уставшими глазами, трепетно прикоснётся к её руке, ведущей смычок. Не стало публики и музыкантов, недель непрестанного труда, стыда и горечи. Мыслями Миранда унеслась домой, за чайный столик, облитый солнцем, и Уилл Грэм снова и снова крал у неё поцелуй, обманываясь её неосторожными словами.

***

Уилл не думал о Ганнибале с момента последней встречи и не жаждал вновь увидеть старого друга. Иная жизнь, полная неведомых прежде переживаний, вдруг стала такой реальной, такой желанной. И всё, что Уилл делал, казалось, вело его к этой жизни. Он очнулся ночью, сжал край смявшейся простыни вспотевшими ладонями, отдышался и слабо улыбнулся – это был не кошмар. Уилл откинулся обратно на подушки и закрыл глаза. Золотистый тёплый маятник света разрезал тьму, стирая последствия. То, что осталось в конце, не было истоками – их он тоже удалил: Уилл не воссоздавал картину событий, он расчистил полотно для собственной. Полная ясность рассудка, осознанность выбора. Это чувство он вырастил сам, взлелеял без посторонней помощи, без оглядки на разрушающую изнутри зависимость, чувство созидающее, возродившее в нём осознание сохранившейся чистоты. И всё-таки ожидания кололи кончики пальцев, сковывали движения, вселяли беспокойство и суетность. Но Уилл умел ждать. В конце концов – он отличный рыбак. Он точно знал, в какой день она вернётся, но не звонил и не писал. Вознамерился ждать. С другой стороны, Уилл ощущал, что прошло много дней и событий, отделивших его от последнего разговора с мисс Грин, от тех решительных слов, что он швырнул к её ногам в надежде, что Миранда разберётся, как с ними поступить. Похоже, что она так и осталась в растерянности и решила не допустить развития ситуации. Желая избежать терзаний, он всё-таки первым набрал её номер, но в ответ послышались короткие гудки, вернувшие его в реальность и сбившие спесь. Миранда звонила Аве Брук: она была единственным человеком, в котором сейчас нуждалась Миранда. Даже не в Джоди, не в Алессио. Когда Ава уже сидела в её гостиной, она по-матерински прижимала голову тихонько всхлипывающей подруги к своей пышной груди, выпрыгивающей из вульгарного декольте красного атласного платья. Вряд ли кто-то другой смог бы сейчас сказать то, что Миранде было нужно, не осуждать и не читать нотаций. - Ну и чего реветь надо было? Глупость какая! – заботливо фыркнула Ава. - Не знаю. Это всё странно, стыдно, непонятно… Я запуталась так. И вроде понимаю, что осознанно оттолкнула от себя человека, по веским причинам. Я отдавала себе отчёт, что с ним надо быть настороже, что его прошлое мрачно и закрыто. Но какой во всём этом толк, если сейчас мне плохо, совестно? - Давай так, дорогуша: сама-то ты что, святая? Нет. Да и Элвис этот завистливый сплетник – я всегда тебе говорила. - Ну, не начинай! Элвис нормальный парень. - Нормальный такой сплетник, – Ава скривила рот. – Твой Уилл хороший: у него глазища грустные, но такие внимательные, бойкие – глаза человека, который заботится о других, жалеет людей, а это вообще экспонат по меркам человечества! – она засмеялась. – Но как ты думаешь, может ли быть кристально чистой душа того, кто жалеет людей? Ведь он не делает исключений. Так просто, так умно. Ава его почти не знает, но весьма умело выпотрошила его начинку. - Ты думаешь, не стоит отвергать его дружбу? - Ну, он тебе, полагаю, не место в песочнице предлагает, не строй из себя недотрогу! - Не придирайся к словам, – огрызнулась Миранда, резко утерев слезу со щеки. – Я серьёзно говорю. - И я. Ты не девочка уже, должна понимать, что дружить он с тобой не намерен. - Я знаю. Видимо, ещё не готова к чему-то новому. К нему. - До седин собираешься готовиться? Пока во всех местах не покрылась плесенью, развлекись как следует, – Ава смачно чмокнула подругу в висок. - Ну ты и дура! – Миранда с улыбкой прикрыла ладонями лицо. Уилл задремал в кресле у камина, но скрип тормозов и мельтешение собак у двери разбудили его. Он вышел на крыльцо и встретился взглядом с Мирандой, сжимающей в обеих руках маленькую синюю сумочку из бархата. Сдержанные движения и нерасторопные шаги – она миновала лестницу и очутилась подле него. - Было бы враньём сказать, что я вовсе не скучала. Мне хотелось временами поговорить с тобой… в кратких перерывах между рабочими часами, – в её голосе звучала холодность и липкая стыдливость, что щекотала горло. - Но ты всё равно занимаешься враньём, – с сонной улыбкой ответил Уилл и протянул было руку, но не посмел прикоснуться к Миранде. - Я не вру, я правда соскучилась, – раздражительно отозвалась мисс Грин. - Не об этом врёшь… – он умолк и махнул рукой. – Проходи, коли приехала. – Они вошли в дом. – Выпить? У меня есть скотч. - Нет, не нужно, я в завязке, – Миранда подняла протестующе ладонь. - Приятная новость. Беседы не выходило, оба не могли уверенно заговорить, лишь в неловкости топтались у камина и не смотрели друг на друга. Уиллу даже стало жаль, что она отказалась от выпивки: так у него была возможность плавно начать разговор, а это напряжённое молчание прогоняло остатки сил и воодушевления. Между ними втиснулся Уинстон и стал кружить, отираясь о ноги хозяина и гостьи с высунутым языком. Миранда со смешком опустилась на колени и стала гладить и чесать пса, Уилл повторил за ней. Его пальцы взлохмачивали шерсть собаки, с вожделенной цепкостью хватались под ней за ласковые пальцы Миранды. Затем его рука пересекла расстояние от её запястья вверх – до ключицы – и замерла. Пёс встрепенулся и убежал. Уилл вглядывался в лицо мисс Грин, выхваченное из темноты светом огня в камине, и думал о том, что оно принадлежит не такой уж и красавице: в профиль её прямой тонкий нос даже был похож на птичий клюв, глаза и заострённые черты часто казались окутанными дрёмой, «но всего одно движение, гримаска, поворот головы, – и уродства как не бывало»*. И это лицо ныне властвовало над ним, направляло его помыслы, побуждало действовать. Уилл не успел осознать происходящего, как очутился в объятиях Миранды. Она с силой прижимала его к себе и покрывала краткими поцелуями скулу и висок, но Уилл мотнул головой и повернулся, впившись в её рот. За холмом, спрятавшись в гуще кустов, Гаспар отнимал от лица бинокль, кривя раскрасневшееся от рыданий лицо. «Как ты могла, как ты могла?» – выл он, хлюпая носом. Дом Уилла в отдалении напомнил ему о вонючей лесной хижине того мальчишки, Питера, что привёз Миранду напиться в компании своих придурочных дружков и малолетних шлюшек. Он прятался под окнами и наблюдал, боялся быть замеченным. Этот ублюдок делал ей больно (плевать, что он этого не хотел): он шарил по ней липкими от пива лапами, придавливал своим весом с каждым новым толчком, приподнимая худенькую ножку. Гаспар обшарил тогда поленницу и деревянную кабину туалета в поисках топора: «Изрублю паскудину», – цедил он сквозь зубы, но ничего не нашёл, и гнев его спал вместе с утихшими стонами Миранды. Утром он с умилением подсматривал, как она омывала ноги в ручье. «Почему ты не злишься, не плачешь? Почему?» – спрашивал себя Гаспар, глядя на спокойное лицо Миранды, губы, подёрнутые грустной улыбкой. - Здравствуй, бабочка, – нежно проговорила она насекомому, взлетевшему со вздыбленного сучка, торчащего из земли, и провела влажными руками по бледной маленькой груди. Гаспар издал хриплый, еле слышный жалобный стон и опустился коленями на мокрую траву. Он приспустил брюки и долго удовлетворял себя, захлёбывался слезами, созерцая нагую Миранду в утреннем сиянии. Уилл уложил Миранду спать в свою постель, но сам так и не заснул. Они болтали несколько часов у камина, играли с собаками. Он обещал рассказать ей о Ганнибале и сделал это. Пусть без подробностей, но откровенно, без недомолвок, которые бы возвращали к жизни её недоверие и подозрительность. С рассветом он собирался на рыбалку, старался не шуметь, но сон Миранды стал чуток с восходом, и она проснулась. - И не позовёшь даже с собой? – сонно шепнула она, протягивая к нему руку из-под одеяла. - Я не хотел тебя разбудить, извини, – он сцепил свои пальцы с её пальцами. В глотке и носу его защекотало от блаженства – непривычно хорошо. - Я не стану тебе мешать, – промямлила Миранда, накидывая на голову одеяло, спасаясь от ослепительных лучей. – Я буду на берегу скакать как дура и собирать одуванчики. Уилл рассмеялся и присел на корточки рядом с кроватью. - Тогда быстренько собирайся, коль упрашиваешь, – он тихонько потормошил её за плечо и приподнял край одеяла. - Ты как мой папа: он вообще меня с боем будил на рыбалку. Но я обычно скоро бросала удочку и обезьянничала на мелководье да ловила пескарей руками. Зато благодаря этим поездкам научилась хорошо готовить рыбу, когда отец вечером у палатки рассказывал мне свои кулинарные секреты и потрошил улов. - Я согласен, погляжу на твои кривлянья, когда станет скучно просто стоять, – ответил Уилл, затем отбросил в сторону одеяло, и Миранда смешно свернулась калачиком.

***

- Вы говорили, её зовут Миранда? Расскажите побольше о ней. Как вы познакомились? - О, – вздохнул Гаспар, закрывая глаза, – этот день – счастливейший в моей жизни. Он… он… Ему было трудно открыть рот, облечь в слова переживания тех давних лет, воскресить в памяти Миранду пятнадцатилетней девочкой, хихикающей у фонтана с подружками: растрёпанные косички, мальчишеские плечики, худющие как стебли ноги, заляпанные мороженым розовые хлопковые шорты. Над ним смеялись мальчишки (отвратительные прыщавые ублюдки!), сняли его твидовую кепку и с громким хохотом перекидывали её друг другу. Вечерний июльский зной плавил асфальт, раскалял воздух, растекающийся по загорелым телам. Дети ели мороженное и запивали его газировкой и соком, а Гаспар вынужден был гоняться за сорванцами, похитившими предмет его гордости. - Какой ты модник! – дразнились они и корчили рожи. – Отбери, урод! – головной убор полетел купаться в фонтане. - Ох! Мерзавцы! – издал он отчаянный возглас. Не успел он подбежать к резервуару, как ему в лицо полетели огромные брызги – девичье тело плюхнулось следом за кепкой. Из-под водной глади показалась тёмно-рыжая макушка, а после неё и пара беглых серо-голубых глаз, от влаги ставших почти синими. В зубах девчушка держала заветную кепку, взгляд её смеялся, и со лба, огибая брови, струились крупные капли. - Ах, - простонал Гаспар, утирая тыльной стороной ладони пот с подбородка, - ко мне, плыви ко мне, Лаура, – тихо бормотал он. Детское умиление озарило его губы, а взор видел лишь это мокрое чудное лицо. Её тонкие сильные руки с влажным шлепком опустились на горячий камень, девочка подтянула тело, облеплённое промокшей тканью, выскочила из фонтана и протянула кепку владельцу. - Мэнди, ну ты и псих! – загоготала черноволосая подружка спасительницы кепки. - Вы уж берегите своё добро, а то эти умельцы быстренько пригребут! – нежно журчал её ворчливый голосок. Гаспар даже не смог произнести слов благодарности, он уставился на Миранду, сжимая в руках мокрую кепку, готовый тотчас же разрыдаться от восхищения. «Лаура, Лаура, Лаура!» – беззвучно открывал он рот, провожая взглядом девочку с клятвой никогда не расставаться с этим образом. Он не хотел рассказывать психиатру о Лауре, потому не упомянул о своём прекрасном мираже. Зато Гаспар весьма подробно расписывал переживания, связанные с наблюдением за судьбой Миранды. - Иногда я даже допускаю мысль, что было бы лучше, если бы я вообще никогда не встречал Миранду. Знаете, тогда бы не было и всех этих слёз и страданий. Я бы не мучился о том, что этот Джонатан такой красивый, и потому он может быть с Мирандой, а я не могу. - То есть, вы хотите сказать, что, избавившись от Миранды, совершенно точно обретёте покой? - Да, я был бы спокоен. К сожалению, я не властен над временем. Я не могу так, знаете, – чик – и разрушить нашу встречу, – Гаспар нервозно сжал вспотевшие ладони вместе. - Мы властны исправить множество ошибок. Раз вам не дано было помешать рождению какого-то человека, вы всегда можете его устранить лично, – холодный обстоятельный тон. – А вы не думали устранить Миранду? - У… простите? Устранить?.. - Да. Устранить. Убрать с дороги. Освободить от бремени. Лишить жизни. Убить. - Вы ведь это так, гипотетически имеете в виду, правда? – голос его дрогнул. - Ну, разумеется, – звериная ухмылка, неподвижная маска на лице. - Вообще… если честно, мыслишки-то всякие посещали, – Гаспар облизнул пересохшие потрескавшиеся губы. – Но я всегда приходил к одному и тому же выводу: жить без неё для меня не имеет смысла. - Так и не живите. Зачем вам ненужные страдания? Уйдите вместе: лишь так сможете обладать ею безраздельно. - В смысле, лечь в одну могилу? - Да, Гаспар. Мне кажется, это довольно символично. Во множестве языческих культур такое погребение имело место, и люди уходили даже добровольно. Вы обретёте покой и Миранду, уверен, это вполне приемлемый вариант для вас. - Хах, у вас очень любопытная терапия, доктор Лектер, – глупая улыбка выступила на губах Гаспара, шутливо грозящего пальцем. - Рад, что мы нашли общий язык.