Переверни мой мир

      Свинцово-серые тучи лениво ползли по небосводу. Подняв голову к небу, я вздохнула. Очередной серый день в угоду моему стандартно мрачному настроению. Несколько прохладных капель упали на лицо, зацепились за густые ресницы и, оставляя влажную дорожку на щеках, пробежали вниз.       Если бы кто-то спросил у меня, что такое осень, то я бы, не задумываясь, ответила: Маленькая Смерть.       Пронизывающий до самых костей ветер. Ледяные капли, падающие с неба и иголками впивающиеся в лицо. Одинокие листья, один за другим покидающие омертвевшие ветки деревьев и кустов. И небо, словно свинец, давящее со всех сторон, отражается в лужах, пробирается во сны.       Это моя осень. Это моя жизнь. Размеренная, спокойная, вполне меня устраивающая жизнь.       В наушниках внезапно раздалась громкая музыка, а я зашипела и резко дернула за провод, избавляя уши от грохота мелодии входящего вызова.       — Привет, Миранда, — справившись с телефоном, наконец, сказала я в трубку.       — Ола, Роуз! — бодро раздалось из трубки. — Ты где? Есть дело! Не забыла?       — Иду сделать парочку снимков, — меланхолично отозвалась я, продолжая путь.       — Опять ты на кладбище тащишься! — негодовала подруга. — А, между прочим, сегодня вечером концерт у моего брата, по совместительству твоего парня! Ты забыла!       Беглый взгляд на наручные часы и в душе поднимается волна недоумения.       — До концерта ещё 6 часов! — отметила я, разглядывая высокий забор кладбища. — Я успею насладиться прогулкой и отснять концерт Лео.       — Обещаешь? — проворковала девушка из трубки моего древнего, как мир, телефона.       — О, Боги, Миранда, иди в… — начала я, но сотовый щелкнул, оповещая о звонке по второй линии. — Я успею, овца ты надоедливая! — рыкнула я. — Буду в клубе к девяти, как и обещала! А теперь отвали, у меня вызов по второй линии!       — Я тебя обожаю, Хэзевей! — радостно заорала подруга перед тем, как я нажала на кнопку завершения вызова.       Номер не определился. Хотя от ископаемого, коим неоспоримо являлся мой телефон, глупо ждать чего-то иного.       — Я слушаю, — осторожно сказала в трубку.       На другом конце раздалось тихое шуршание, затем столь же тихое ругательство. И, наконец, знакомый голос сказал:       — Добрый день, Роуз! Это Лисса. Василиса Драгомир. Ты помнишь меня?       От воспоминаний горло сдавило, будто кто-то начал душить меня огромными ледяными лапищами, а картинки одна за другой ярким калейдоскопом пронеслись перед взором. 1 год назад.       — Я не пойду туда! Нет! И точка! — я размахивала руками, отчаянно жестикулируя, всеми силами пытаясь объяснить моей матери, Джанин Хэзевей, что выпускной бал придумал как минимум сам дьявол.       — Розмари! — строго сказала родительница. — Выпускной бывает один раз в жизни! Ты обязана пойти!       — А как же выпускной в колледже? А потом в магистратуре? А, может, я и в университет поступлю! — не сдавалась я.       — Если ты поступишь в университет, я спляшу канкан! — Джанин уперла руки в бока и снова грозно рявкнула: — А сейчас марш собираться! Я не буду ждать тебя весь вечер! Потому что моя работа меня точно ждать не будет!       Я бы даже не удивилась, если бы в глазах Джанин сейчас появилась неоновая бегущая строка с надписью: «Ты проиграла эту битву, дочь!»       Но такие же карие глаза матери, как и мои, походившие на расплавленный шоколад, сейчас смотрели с плохо скрываемым недовольством.       Издав стон поверженного гоблина, я ушла в свою комнату, с ворчанием признавая поражение.       Через четверть часа я села в машину к матери.       — Дочь, я всё понимаю, — осторожно начала старшая Хэзевей, — ты любишь мрачные тона, не особенно веселую музыку, да и видение мира у тебя отличается от одногодок. Но сейчас ты одета…       Женщина замолчала и замерла, словно статуя. Лишь её глаза с неодобрением проходились по мне сверху вниз и в обратном направлении.       — Одета, как будто собираюсь на выпускной бал? — изобразив улыбку, которая скорее больше походила на оскал гиены, я закивала головой.       — Нет, Роуз, на похороны, — со вздохом произнесла Хэзевей, отворачиваясь. — Ладно, едем, иначе я опоздаю на работу.       Машина плавно тронулась с места, а я лишь сильнее сжала кулаки.       Когда наш старенький шевроле остановился у входа в школу, где и проходил выпускной бал, я вздохнула.       — Повеселись, — добродушно бросила мать, но в её уставших глазах плясали огоньки тревоги. Она переживала за меня, как и всегда.       — Хорошо, ма, — бросила я, одергивая юбку.       Несмотря на монашескую, как я считала, длину, чёрная юбка доходила мне до колена, но всегда неожиданно волшебным образом умудрялась стать короче минимум на десяток сантиметров.       Черная шифоновая туника с воздушными рукавами-фонариками гармонично вписывалась в картину моего дьявольски мрачного настроения.       Дополняли картину мои чёрные матовые ногти. Лишь каштановые волосы, мягким шелком спадающие на плечи, портили образ человека, идущего на бал, будто на смертную казнь.       — Добро пожаловать обратно в Ад, — проворчала я, переступая обшарпанный порожек главного входа ненавистной до чёртиков школы.       Музыка гремела из каждого угла, больно ударяя по перепонкам. Я поморщилась, но продолжила движение вперёд. И лишь когда передо мной показался огромный спортивный зал, я по-настоящему занервничала.       Дело было в моём парне, Колине. Точнее будет сказать, в моём БЫВШЕМ парне, который поступил не как парень, а подобно классическому куску собачьего дерьма: поиграл со мной и выбросил, как ненужную игрушку, оставив мне разбитое сердце и несколько глубоких шрамов от лезвия на руках.       Преодолевать душевную боль с помощью боли физической — моя слабость. Боль вообще моя слабость. Как шутит моя подруга, Миранда, по мне плачет какой-нибудь сексуальный аналог Кристиана Грея. Вот только разница в том, что извращуга-миллионер из книги не оставлял на коже шрамов. А моя жизнь весьма падкая на эти дела сволочь.       И Колин оправдал мои ожидания: парень уже зажимался в углу с блондинкой Рейли — звездой нашего выпуска. Звезда поимела всех парней нашей параллели, кого в буквальном смысле, кого в переносном. И, несмотря на её репутацию, люди с пенисами липли к ней, как мухи на жизненные отходы человека.       — А вот и ты, Роуз! — слева, словно вихрь, на меня налетела подруга, Миранда. — Чего так долго? И почему опять такой мрачный видок?       — Похоронила хомячка моей сводной троюродной бабушки по линии младшего папиного племянника, — выпалила я.       Друзья и знакомые не могли привыкнуть к моему стилю и образу жизни. Музыку, которая гремела у меня в наушниках, окрестили депрессивной. Одежду, в которой я почти всегда хожу, называли мрачной за её темные тона, в которых преобладал черный цвет. А меня прозвали стрёмной. Ведь всё, что не вписывается в чужие рамки нормальности, по умолчанию не такое, чужое и вообще, как говорится, отстой.       — Скоро Рейли будет говорить благодарственную речь, — трещала, словно сорока, моя подруга. — А потом танцы и море выпивки!       Я покосилась на девушку. Вот у кого точно не было ни одной проблемы, так у неё. Нет мозгов — нет проблемы. Теперь я понимаю, о чём эта поговорка. О Миранде, не иначе.       А затем Рейли вышла на сцену, начала толкать банальную речь под тупую презентацию, а присутствующие, как зомби, улыбались и синхронно кивали головой, соглашаясь со словами нашей Порно Звезды.       Но что-то пошлó не так: раздался треск, экран погас, презентация прервалась. На лице Рейли отобразилось притворное изумление.       Дальнейшие события покрылись туманом, в одночасье став расплывчатыми. Я помню лишь стыд и желание провалиться под землю. А так же смешки и бесконечно злые взгляды. И кучу моих фото в другой презентации, которая, будто по мановению волшебной палочки, появилась на экране. Фото, где я маленькая корчу рожи, где мне пять лет и я сижу в луже грязи, а так же множество самых разных фото, которые делал Колин. Думаю, не нужно говорить о том, что подавляющее большинство из них являлись весьма откровенными.       А дальше — прóпасть. Огромное тёмное пятно вместо воспоминаний. Да и они сами походили на вспышки фейерверков: яркие, разбросанные по голове, как внезапные всполохи по небу.       Вот я, обхватив себя за плечи, иду домой под тусклым светом фонарей. Вот я включаю свет в ванной и открываю свой шкафчик, где под огромной банкой с кремом лежат два новых лезвия. Вот я сижу на пушистом коврике и смотрю на чуть видную пульсацию синих ниточек-вен на запястьях.       Следом накрыла липкая темнота. Будто мне стерли память невидимым ластиком, не забыв при этом одеть абсолютно чёрный пакет на голову. Чтоб наверняка.       После — принудительное лечение в одной из элитных психушек города. «Попытка суицида. МДП (?)» — с трудом разобрала я на карте.       И весь месяц, что я там проторчала, задавалась двумя вопросами: «как так получилось?» и «сколько работала Джанин, чтобы обеспечить мне VIP-отпуск?». Попади я в обычную психушку, коих у нас по городу тьма, как и везде в больших городах, вряд ли меня можно было бы назвать не овощем.       Впрочем, препараты давали вполне себе сносные, мне они нравились. Первые пару дней я ловила в палате синих гномиков, которые показывали мне средний палец и ругались матом. Но затем бдительный врач заподозрил неладное. Как раз после того, как я проболталась, что мне нужна мышеловка, в которую я намереваюсь ловить синих гномов-матершинников.       И после начала приёма других таблеток, напоминающих огромную луну — такие они были круглые! — гномы, послав меня на несколько отнюдь не литературных букв, ретировались. К моему облегчению, стóит отметить. Да и сами таблетки приносили состояние мирового пофигизма, превращая злых санитаров в блистательных ангелов, а внимательного лечащего врача — в Божество.       Именно там я и познакомилась с Василисой Драгомир, молодой медсестрой, которая стала моей подругой за долгий месяц, что я провела в доме с мягкими стенами и отсутствием ручек на дверях и окнах.       Но вскоре наши пути разошлись: Лисса уволилась из психушки, а я погрузилась в пучину одиночества, музыки и тишины кладбищенских владений. Снова.       Психологи, к которым раз за разом меня таскала Джанин, уже после второго сеанса мозгокопательства начинали выть, словно раненные в зад медведи, и отказывались от меня и моей головы, в которой не только чёрт сломал бы ногу, но и любое другое мало-мальски мыслящее существо.       А я довольно потирала ручки, уходя из кабинета очередного психолога, бившегося головой об стол в истерике.       Не дано мне общаться с профессионалами. Бывает, да. Наше время.       Теперь прошлое звонким голосом зовет меня из трубки потрепанного жизнью мобильного телефона.       — Привет, Лисса, — выдавила я. — Какими судьбами?       — Я потеряла твои контакты, — как ни в чём не бывало, продолжила блондинка. — Вчера встретила твою маму в торговом центре. Роуз, как ты?       — Я? — с наигранной веселостью спросила я, прикасаясь ладонью к прохладным камням кладбищенской стены. — Замечательно. Увлекаюсь фотографией. Даже публикуюсь на парочке сайтов.       — Да, я видела, — девушка по другую сторону трубки тяжело вздохнула и замолчала.       Гнетущая тишина давила на ухо не слабее, чем почти правда, сказанная мной десяток секунд назад.       — Ну, ещё поступила в колледж, — буркнула я. — Будущий архитектор. Наверно.       — Ясно, — я слышала, как Лисса улыбается. — Скоро увидимся, Роуз. Ты не против?       — Нет, не против, — мои губы растянулись в искренней улыбке. — А когда?       — Завтра, во второй половине дня, — заявила Драгомир. — Ой, Роуз, мне пора бежать! — в трубке послышались голоса. — До завтра! — Лисса, постой, а как я?..       Но мой вопрос услышала лишь тишина мобильника — Драгомир уже положила трубку.       — Как же я тебя найду? — спросила я погасший экран сотового.       Чего и следовало ожидать, чудо техники, едва дышащее, как говорит Джанин, упорно молчало.       Пожав плечами, я взглянула на старинные кованые ворота кладбища и, улыбнувшись неожиданному светлому голосу, что раздавался недавно из трубки, толкнула калитку, делая смелый шаг вперед.       Вперед к спокойствию и новым атмосферным снимкам.       Я, моя зеркальная фотокамера и тишина.       В моём персональном Аду ярко горели деревья. Красками дождливой оранжево-серой Смерти.       Я дышала Осенью.