Д.istortion

      Тишина. Слишком пугающая и пустая. Припухшие из-за довольно продолжительной бессонницы глаза лениво приоткрылись и окинули взглядом комнату вокруг. Темно. Едва ли можно что-то разглядеть. Вот, кажется, рядом с кроватью стоит деревянный полуразвалившийся стул, с которого свисает небрежно брошенная толстовка, вывернутая наизнанку, а под ней помятая футболка и любимые джинсы, на которые Чон ЧонГук впервые заработал сам. Рядом со стулом отбрасывает чёрную тень совсем маленький письменный стол. К слову, раньше он был кухонный. А где-то в дальнем углу затерялся в плотном ночном покрывале и слился со стеной большой широкий шкаф. Там маленькому ЧонГуку не в первый раз приходилось прятаться от взрослых и их искажённого представления о мире, что вколачивали в него буквально каждый день, после того, как повесился его картёжник-отец.       С тех пор миновало четырнадцать долгих лет, не наполненных, по сути, ничем, кроме криков, ссор и зверствований нетрезвой стареющей женщины, которую парню приходилось называть просто «мать». Другого она и не заслуживала. «Мать» ненавидела его и даже не пыталась этого скрыть, брызжа ядовитой слюной направо и налево, в каком бы состоянии она не находилась.       — Ты ничтожество! — утверждала та всякий раз, когда беззащитное чадо совершало ошибку за ошибкой, слепо тычась мокрым носом в Неизвестность, в которой бесследно пропадало его счастливое детство. Некому было подать ему руку и вытащить из грязной трясины, потихоньку сжимающей трепещущее сердце в свои тиски, и поэтому он продолжал жить в непроглядном мраке, ложно принимая его за лучшего друга, пока тот целиком не задушил в нём последнюю надежду даже на самое крохотное счастье. — Отродье… лучше бы ты вообще никогда не появлялся на этот свет!       Что именно заставляло её говорить такие ужасные вещи, ЧонГук никогда не мог понять, а после очередной бессмысленной попытки и вовсе перестал пытаться. Может быть, вся неприязнь возникла из-за того, что сын был так сильно внешне похож на своего отца? Те же торчащие чёрные волосы, те же раскосые тёмные глаза, тот же закруглённый нос и вечная привычка барабанить пальцами по столу, когда кончается терпение. А, может, ненавидела она его вовсе не за преступную схожесть с человеком, изрядно поломавшим ей и без того трудную жизнь, а за то, что он отнял у некогда очаровательной студентки медицинского ВУЗа красоту, молодость и время, которые ей уже никогда не вернуть.       — Слабак… — шипела вся озлобленная и запущенная женщина в длинной сорочке, пока пыталась удушить во сне онемевшего от страха семилетнего мальчика, с ужасом распахнувшего в тот же миг глаза. — И всегда таким останешься… жалким трусом и никчёмным слабаком для каждого, кто посмотрит в твои паршивые глазёнки!       — Я не такой… — совсем тихо мычал уже взрослый ЧонГук в подушку, преследуемый одним и тем же кошмаром вновь и вновь, — ты ошибаешься…  — и сам себе не верил.       Сквозь тошнотворную, приевшуюся темноту в лицо ударил яркий луч электронных часов, непрестанно говорящих о том, что новый день давно начался, и совсем скоро должна будет проснуться она, чтобы в кой-то веки пойти на работу.       ЧонГук стал всё чаще отмечать за собой, что просыпаться по ночам вошло в его постоянную привычку, и из-за этого казалось, недостаток сна и круглосуточная нервотрёпка почти выжали из него последние силы, которыми он так старательно пытался задавить гнетущую его агрессию. Теперь все чувства, до недавнего времени наполнявшие подростка, вдруг обратились в большую открытую рану, которая никак не хотела заживать. Она пульсировала и мешала ему жить. ЧонГук совсем не знал, как с этим поступить, что предпринять и стоит ли вообще рассказывать о том, что гложет. Всё было как обычно. За исключением того, что сдерживать просыпающуюся в нём вспыльчивость с каждым днём становилось всё трудней и трудней.       За окном послышался негромкий рёв одинокого мотоцикла, стремительно пронзающего влажный ночной воздух, и спустя мгновенье совсем растворился вдалеке, оставив измученный и разбитый разум подростка вновь наедине со своими мыслями. ЧонГук сделал громкий вдох носом и после так же шумно выдохнул. Заставить себя отдохнуть этой ночью у него точно теперь не получится. Он лениво потянулся в постели, зарываясь затылком в тёплую подушку, и немедленно поднялся, попутно натягивая на себя родную футболку.       «Без двенадцати четыре утра — самое время подышать свежим воздухом».       С теми же мыслями он зашнуровал свои кеды и бесшумно закрыл входную дверь на ключ, но стоило только колючим ворсинкам дождя затанцевать на его щеках, как всякое желание идти, куда бы то ни было, бесследно пропало. Очередной приступ агрессии сковал его движения, и захотелось громко кричать, чтобы все услышали и поняли, как больно ему ощущать, что он не нужен даже самому себе.       ЧонГук боялся поверить в слова своей матери. Боялся Неизвестности, в которой так долго и безнадёжно блуждал.       Он не слабак, просто его так воспитали. И однажды ему больше не придётся это доказывать.

✖ ✖ ✖

      Полупрозрачное апрельское солнце пыталось согреть его лицо в своих лучах, но ЧонГук упорно продолжал скрываться под капюшоном толстовки, всё так же — подсознательно — не желая принимать чью-то помощь. Улицы сменяли гул на звенящую тишину, пока небо медленно окрашивалось в лиловые оттенки, и зажигались фонарные столбы. Всё это было до боли знакомо, ведь трудно не запомнить единственную картину, висящую перед тобой из года в год.       ЧонГук помнил каждый закоулок, каждый двор и тёмный тупик, где ему приходилось прятаться от всего мира большое количество раз. В детстве он всегда искал для себя тихое, безлюдное место и мог проплакать там до поздней ночи, но, возмужав, необходимости в этом больше не испытывал, однако, привычка «уходить» у него всё равно осталась.       Поскрипывая старыми цепями, под ЧонГуком раскачивались зелёные качели. С огромной дырой в сердце всё равно придётся что-нибудь сделать, и от этого никуда не убежишь. Особенно сейчас, когда в груди всё сжимается так сильно, так болит, и беспощадно душат слёзы — невозможно спокойно смотреть, как чья-то мама нежно обнимает свою дочку, ведь его собственная никогда даже не гладила его по голове. Или на то, как отец учит своего сына ездить на роликах и ловит его одной рукой, заставляя обоих громко смеяться. Вот только ЧонГуку их радость, как кость поперёк горла, и поделать с этим он ничего не мог.       Вдалеке просвистел велосипедист и скоро скрылся за поворотом. На часах уже одиннадцатый час, и небо совсем скрылось за тёмной пеленой. Наступила вечерняя прохлада, и воздух стал намного легче. ЧонГук закинул лямку своего портфеля на плечо и нехотя поднялся с места. Идти домой всё равно, что на эшафот, и желание возвратиться у него напрочь отсутствовало.       В тот день ему стоило бы поторопиться, но он всегда был уверен в том, что хуже ему никогда уже не будет, и по привычке считал кирпичи, на которые наступал, не обращая на размытые лица прохожих внимания. ЧонГук вытер рукавом толстовки покрасневшие глаза, неслышно выдохнул окаменевший воздух из лёгких и совсем не заметил две высокие чёрные тени, которые уже довольно давно шли позади него, не сбавляя шаг. В какой-то момент на душе стало неспокойно, и он обернулся, но уже было слишком поздно. Его подхватили за руки, крепко зажали грязной рукой рот и потащили в глухой тупик, где никто бы не смог услышать его криков о помощи.       ЧонГук не мог защищаться. К нему вновь вернулись детские страхи, и тело парализовало, пробивая его крупной дрожью.       «Слабак». «Жалкий трус». «Ничтожество».       Он снова и снова слышал голос своей матери, и вряд ли в тот момент существовало что-то гораздо противнее этого звука.       С ним играли. ЧонГук, конечно, понимал, что его ни за что не отпустят, но как только мучители ослабляли поводья, он изо всех сил старался выбраться, ведь в душе всё ещё оставалась совсем крохотная надежда на спасение, но всякий раз его ловили и унижали вновь, смеясь над его жалкими и никчёмными попытками сбежать. Когда похитителям всё это надоело, просто высмеять его им оказалось недостаточно. Один из них коленом пнул его в живот. Когда ЧонГук упал, добил двойным ударом кулаком и, схватив за шкирку, как ободранного кота, швырнул в стену, на которой после остался не один бордовый след.       — Я не трус, — повторял про себя парень, — не трус… не трус… не трус…       Рука, которой он пытался защититься, скоро покрылась чёрными синяками. Из носа хлестала вязкая кровь, пачкая собой его щёки и подбородок. Становилось больно дышать, перед глазами всё расплывалось и было, как в тумане, и слёзы продолжали умывать его лицо. Кто-то приказал ему становиться на колени и больно ухватился за его волосы на затылке, заставляя открыть разбитые губы. ЧонГук всё ещё помнил, как ему было гадко и стыдно, когда толстый член противного мужика долбился ему в глотку, как чужая сперма наполняла рот, и как раз за разом его заставляли глотать.       В тот день он так и не вернулся домой, не в силах подняться с позорного места. Тошнило. И кровью. И тем, что загубило его веру в справедливость. Он был унижен, оскорблён и предоставлен сам себе. Всё было как обычно. За исключением того, что «рана» стала кровоточить.

✖ ✖ ✖

      Под утро боль начала утихать. ЧонГук проснулся всё в том же тупике, искренне не понимая, как докатился до такого. Звенела голова. Он поднялся на колени, удерживая равновесие дрожащими руками, и, опёршись о стену, смог подняться.       Дыхание всё ещё было сбивчивое и частое, из-за чего ему казалось трудным устоять. Он не видел лиц своих мучителей, было слишком темно. И даже, если бы смог разглядеть, то всё равно не запомнил бы их. Что толку от страха, если не можешь его побороть? Он не мог рассказать о таких вещах ни одной живой душе, и это только нагнетало. Рассказать матери — засмеёт, пойти в полицию — позор. Очередной комок подступил к его горлу, но глаза лишь едко защипало и ослепило лучом палящего солнца. ЧонГук облизал пересохшие от жажды губы, и, изнывая от боли, вышел в свет.       Сколько же часов он здесь проспал?       Добравшись до одинокой лавки, парень рухнул на неё, не чувствуя даже пальцев ног. Страшно было вспоминать, до какой степени его вчера запугали, но прекратить думать об этом у него совсем не получалось. Он попытался отвлечься и размять затёкшую челюсть пальцами, но губы, раскрывшись, треснули в который раз.       За столько лет пора бы уже привыкнуть к боли, но смириться с ней, значит проиграть. ЧонГук поддакивал собственным мыслям, но более несчастным и беспомощным, чем сейчас, он никогда раньше себя не ощущал. Противно.       Из тяжких, суетливых мыслей его буквально выбил чужой учебник по истории. Он прилетел ему прямо под ноги, полуразорванный и весь помятый. Чёрные глаза распахнулись шире, чтобы лучше разглядеть, кто посмел вторгнуться в его пространство весьма неподобающим образом, и парень заметил небольшую группу старшеклассников, избивающих незнакомого ему парня.       Сердце больно защемило, вновь вспомнив вчерашнюю ночь, и у ЧонГука затряслись руки. Тот подросток даже не думал сопротивляться. Он просто терпел боль, крепко стиснув зубы, и с вызовом продолжал глядеть в глаза обидчикам. ЧонГук смотрел на него, не смея лишний раз вздохнуть, а внутри всё покрывалось чёрствой коркой. Они с ним так похожи, думал он, но в то же время совершенно разные. Ведь у ЧонГука не хватило смелости взглянуть в лицо своему страху. И из-за этого в груди лишь холодело. Неужели, он завидует?       ЧонГук опустил голову, не понимая, почему это так сильно его задело и заставило чувствовать себя ещё более подавленным, чем минуту назад, ведь ситуации, в которых они оба оказались, слишком сильно отличаются друг от друга.       Толпа рассеялась, оставив покалеченного подростка с разбитым носом, порванной рубахой и парой синяков на спине.       Небольшого роста кареглазый брюнет, больше похожий на девчонку, аккуратно вытер проступившую на пухлых губах кровь, и, поднявшись с земли, стал собирать по всей площадке вещи, которые хулиганы вытряхнули у него из школьной сумки. Когда старшеклассник подошёл к ЧонГуку, чтобы забрать свой учебник, оба почувствовали лёгкую неловкость и потупили взгляд, притворяясь, что не заметили друг друга. В пальцах кольнуло, стоило им только на секунду соприкоснуться руками, но ощутил это, кажется, только ЧонГук. Другой даже не заметил, что испачкал своей кровью его пальцы. Он просто тихо развернулся и ушёл, как будто бы ничего не случилось. От него не веяло агрессией, лишь разочарованием, причина которого была отчего-то неясна.       ЧонГук провожал его глазами до тех пор, пока это было возможно, и после снова перевёл застывший взгляд на руку. Тело пронзило непонятное чувство, и он с садистским наслаждением размазал его кровавый след по всей ладони, представляя причиной его появления себя. Раньше он не видел ничьей крови, кроме как своей собственной. Не ощущал её затухающее тепло, как она медленно запекается на его коже и какой липкой становится после.       ЧонГук испугался чувства, которое испытал в тот день. Оно было тёмным и жутким, вязким и отвратительным, как грязь, но зажигало в его глазах огонь. Всю свою жизнь он видел только боль и унижение, боялся его, пытался избежать. Но увидев, как проливается чужая кровь, больше потерянным себя не ощущал. Не только ЧонГуку в этом мире можно сделать больно, вокруг полным полно людей, заслуживающих смерти. Вокруг полным полно людей.       Теперь ЧонГук считал, что поплатился за своё бездействие, за то, что не показывал, насколько сильным может быть. Не заставлял людей трястись от страха, а только и делал, что боялся сам.       Поток его мыслей казался единственным и верным способом доказать себе, что «мать» ошибалась всю свою жизнь. Он снова опустил взгляд на засохшее пятно, вспомнил, как жалко выглядел тот подросток, и жар пленил его тело. От одной только мысли, что власть над таким же беспомощным вдруг окажется в его руках, вспотели ладони.       ЧонГук поднялся со скамьи и вмиг очутился у своего подъезда. Он вломился в свою комнату и закрыл её на замок. Квартира пустовала, но так было спокойнее.       Ему всё ещё было жутко из-за того, что у него встал в такой ситуации. Щёки зарделись, грязная футболка прилипла к спине. Никогда ещё так сильно его не ломало. Он разделся догола и опустился на кровать. Сдавленный вздох от лёгкого касания, и он практически забыл, где сейчас находится. ЧонГук отвернулся к стене, уткнулся в подушку лицом и начал резко мастурбировать, вдыхая только ему уловимый аромат чужой крови и страданий.       По вискам периодически стекал выступивший пот, тело пробивали судороги. Сквозь мысли он ощущал, как легко сможет заставить бояться того незнакомого парня. ЧонГук видел перед собой его разбитое лицо и страх в его глазах. Он мог почувствовать его покорность, свою власть над ним, и из-за этого напрочь вышибало мозги. Вот, что случается, когда те, над кем всю жизнь измывались, переполненные гневом и скопившейся копотью смрада, вдруг чуют, что смогут стать сильнее. ЧонГук был самым испорченным из них.       Гук сжимал себя в кулаке слишком крепко. Так, что крики боли и разморённые стоны сливались воедино, но это не мешало ему получать зверское удовольствие. Он уже почти не пугался того, о чём думал, ведь это оказалось слишком приятно, слишком ненормально и будоражило до кончиков пальцев.       — Я обязательно найду его, — неразборчиво бормотал ЧонГук, кончая клейкой струей на постельное бельё, — и заставлю меня бояться.