Лепестки из прошлого

      Спешной, паучьей походкой ступая по полутемным коридорам подземелий, Северус Снегг, еще более угловатый, чем прежде, направлялся в общую гостиную Слизерина, даже не дожидаясь своих товарищей после праздничного пира. Редко осознание собственной правоты и истинности догадок приводило его в такое пылающее раздражение и замешательство. И с каждым новым ударом крови в висках, с каждым напоминанием горькой, как яд, мысли кипучая ярость поднималась в нем от самых кончиков пальцев. Пусть в душе отвратительные подозрения назревали на протяжении долгих месяцев, в первое мгновение увиденное заставило его замереть на месте, окатив волной леденящей растерянности, прежде чем острый едкий шип вонзился в сухощавое тело. Лили впорхнула в Большой зал как на крыльях. Лили улыбалась абсолютно счастливой, солнечной улыбкой, приветствовала друзей и знакомых радостными восклицаниями и короткими объятиями по пути к факультетскому столу. Лили шла под руку с Поттером. А он, в стократ более нахальный, мерзко самодовольный и до тошноты счастливый своей очередной удачей, едва ли не нарочно прижимал ее к себе за талию, касался ее щек и украдкой, но, впрочем, не особенно прячась, быстро целовал. С высоты своего собственного раздутого величия он даже не приметил Северуса среди сотен студентов, но, казалось, подсознательно кричал ему в лицо: «Смотри, я получил, что хотел! Теперь она — моя!» Пульсирующая злость, раскатами набирая силу, безжалостно поглотила сознание юноши, решительно не желая отступать ни на шаг и предательски воскрешая в памяти образ за образом: маленькая рыжеволосая девочка на детской площадке, смеющаяся переливчатым колокольчиком и словно светящаяся изнутри, возбужденно-очарованная первокурсница, усаживающаяся на трехногий в табурет в Большом зале, Распределяющая шляпа, выкрикнувшая, едва коснувшись медно-рыжей макушки, совсем другое имя… Легкая, нежная и солнечная девушка с радостно улыбающимися изумрудно-зелеными глазами, расцветшая прелестной красотой. Разве мог он знать тогда, бредя рядом с ней по школьному двору, что однажды она будет с тем, кто не вызывал в ней ничего, кроме горделивого раздражения?.. Разве мог не знать?       Волшебная палочка, скрывающаяся в широком рукаве мантии, легко скользнула ладонь, и тонкие узловатые пальцы крепко сжались на нескольких дюймах дерева. Но лицо Северуса сохранило каменную маску холодности, и ни один мускул больше не отозвался на ощущение теплоты в кончиках пальцев. Он вспомнил окутанный сумраком Запретный лес, нависшую опасность раскрытия тайны, ожесточенную стычку и погоню. И маячившую впереди ненавистную спину. Он мог легко разлучить Поттера с его наполненной самолюбием жизнью. На несколько долгих мгновений судьба беспечного идиота была в его руках, и лишь мимолетное движение кисти было способно навсегда разрубить венец так любившей его удачи. Но Северус сделал то, чего страстно желал на протяжении долгих месяцев, то, что зародилось в его подожженных яростью, обидой и ненавистью мыслях и предназначалось именно Поттеру. Но предательская удача и на сей раз приняла того в свои объятия. А ведь все могло обернуться иначе. И раз за разом возвращаясь в воспоминаниях к не успевшим затянуться пылью давности событиям, Снегг задавался вопросом о том, что почувствовал бы, примени он иное заклятие. И как изменилось бы все вокруг. Ненамеренно, даже не сознавая того, он случайно сохранил Поттеру жизнь, а теперь, видя, как нахальные руки обвивают такую знакомую рыжеволосую фигурку, почти слыша, как кричит весь напыщенный вид о том, что он добился своего, Северус сожалел об этом. Последние призраки прошлого, жалкие останки воспоминаний упорхнули прочь в невыносимо чужих объятиях.       Большинство студентов Слизерина еще не успело вернуться с ужина, и общая гостиная была почти пуста, если не считать пары-тройки ребят с курсов постарше. Безразлично прошествовав мимо таких заманчиво пустых великолепных кресел и диванов, Северус направился было к своей спальне, как взгляд его, скользнувший по темной фигуре у одного из тяжелых книжных шкафов, остановился, узнав ее обладателя. Регулус Блэк, такой же худощавый и сравнительно высокий для своих неполных шестнадцати, явно бесцельно водил аристократически-тонким пальцем по вековым переплетам, сосредоточенно хмурясь. Почему-то создавалось стойкое впечатление, что еще мгновение назад он решительно не знал, чем себя занять, и у кладезя тяжелых томов оказался практически случайно. Почувствовав пристальный взгляд, мальчишка обернулся, встречаясь точно такими же серыми, как и у его старшего брата, глазами с черными глазами Снегга — и вдруг мгновенно перестал казаться мальчишкой, лишь по величию собственной фамилии вхожим в компанию авторитетных семикурсников. Как будто за это лето что-то окончательно изменилось в нем, стал тверже внутренний стержень, которого, казалось, не было прежде. Он выглядел уверенно и абсолютно спокойно, и если от вида его пока и не веяло фамильной самоуверенностью, то по крайней мере держался он с должным достоинством. Едва ли не впервые Северус посмотрел на этого родовитого парнишку без малейших признаков пренебрежения. Он изменился, решительно изменился с момента завершения прошлого учебного года. И неосознанно, точно на интуитивном уровне Снегг вдруг поймал себя на мысли, что, пожалуй, Эван Розье был прав, призывая его и остальных обратить больше внимания на Регулуса Блэка как на потенциального союзника. Уравновешенный не в пример тому же Барти Краучу-младшему, он практически источал убежденность в собственных мыслях и поступках, и подсознание Северуса наконец смогло хотя бы на пару мгновений вывести этот образ из тени ненавистного старшего брата. Вот только растерянность, глубоко запрятанная и, вероятно, им самим так до конца и не осознанная, отражающаяся в светлых глазах, невольно настораживала. Но уловить эти мысли даже для него оставалось невозможным. А Регулус Блэк был совсем не так прост, как могло показаться на первый взгляд.       — Здравствуй, Северус, — вероятно, удивленный таким долгим и пристальным вниманием к своей персоне, Регулус опустил тонкую руку, и лицо его приобрело выражение вежливого участия. Словно он и не помнил явно не оставшейся незамеченной неприязни в прошлом. И что-то в этом ровном, невкрадчивом голосе заставило Снегга впервые ответить:       — Здравствуй, — без надменности и небрежности. Пристальность медленно растворялась в черных глазах, усмиряя потревоженное было спокойствие пятикурсника, стоявшего на пару шагов дальше. На несколько минут Северус даже отключился от прежних вызывающих слепую ярость мыслей, но теперь, когда он, развернувшись, покинул гостиную, заходя под свод спальни и оставляя за спиной Регулуса Блэка, к грузу их лишь прибавилось прочих размышлений.

***

      В который раз озадаченно вздохнув перед зеркалом, Лили опустила ладонь, собиравшую волосы, и те, получив свободу, мягкими волнами рассыпались по плечам, поблескивая медью в свете лампы. Девушки активно собирались к первому учебному дню, и Эванс, полностью одетая, уже больше десяти минут решала, что же ей сделать с собственными волосами. Уже дважды она завязывала высокий хвост, один раз даже успела оправить ленту, но затем неизбежно их распускала. Суетящиеся подруги, казалось, не обращали внимания на ее маленькие мучения, но когда Лили снова сморщила нос, глядя на свое отражение, Марлин, еще бегавшая по комнате в пижамных шортах и бюстгальтере, наконец сдалась:       — Лили, ну что с тобой? Сколько еще будешь мучиться?       — Да не знаю я, что сделать с ними, — с легким раздражением ответила та, но, обернувшись, добавила скорее растерянно: — Марли, я просто хотела…       — Порадовать Поттера, — с улыбкой закончила мысль МакКиннон, даже не удивляясь легкому румянцу не то недовольства, не то смущения. Она подозревала, что права хотя бы по той причине, что Эванс сегодня собиралась тщательнее обычного, поправляя рубашку под джемпером, придирчиво оглядывая юбку и всю школьную форму в целом, внимательно проверяла чулки на предмет «стрелок», а в довершение ко всему нанесла макияж, к чему прибегала не всегда. — Можешь не возмущаться, все и так понятно. Просто на первый день ты никогда так не собиралась.       — Марлин, если тебе хотелось дать совет — пожалуйста. Но если просто в очередной раз напомнить мне… — окрепнув в своем раздражении, начала было Лили, но подруга поспешила вновь ее перебить:       — Ладно, я не хотела тебя злить. Просто, если хочешь знать мое мнение, мне кажется, нет особой разницы. Джеймс едва не скачет от восторга каждый раз, когда тебя видит.       — Ты бы лучше сказала, как считаешь сама. Забудь пока о скачущем Джеймсе и посмотри на меня своим придирчивым взглядом, — попросила девушка и на мгновение замерла под изучающим взглядом Марлин. Та, включив своего внутреннего критика, внимательно оглядела старосту с головы до ног. В этом вопросе Марлин можно было доверять безоговорочно — как ни крути, а перед Лили стояла главная и весьма успешная модница Гриффиндора. Помолчав с минуту, прижав палец к нижней губе, МакКиннон наконец объявила:       — Знаешь, мне кажется, лучше не собирай. И еще… — подойдя ближе, она осторожно перебросила все волосы за спину, оставив лишь одну длинную прядь плавно спускаться с плеча на грудь. — Вот так.       Лили обернулась к зеркалу, пару секунд рассматривала свое отражение, и губы, лишь самую малость подведенные блеском, растянулись в улыбке. Действительно, Марлин прекрасно знала свое дело. Она не изменила ничего существенного, но Лили наконец почувствовала, что полностью удовлетворила временами вот так некстати вылезавшую на свет девчоночью придирчивость. Озадаченность ее исчезла так же быстро, как и появилась, уступив место приятному нетерпению первого учебного дня. И все же было в нем что-то особенное, непохожее на все прежние — должно быть, осознание того, что им предстоит пережить такой день в последний раз. В последний раз начнется кропотливое путешествие к заветному диплому выпускника Хогвартса. И хотя всерьез задумываться о том было пока еще рано, уже сейчас Лили стойко ощущала смешанные чувства окрыленной радости и бессильной печали от того, что впервые вплотную подкрался тот момент, когда все они пройдут под величественно волшебными сводами замка в последний раз. Но было и то, что с лихвой перекрывало прочие ощущения, заставляя сердце сладостно сжиматься и застенчиво екать в нетерпении — одна лишь только мысль о Джеймсе, который наконец будет рядом столь долго, сколько пожелают они оба. О Джеймсе, который будет приходить по утрам в Большой зал взъерошенным и невыспавшимся, Джеймсе, который продолжит встревать в учебный процесс прямо посреди уроков, неизбежно превращая их в балаган, о Джеймсе, который очень скоро заставит всех вспомнить, что такое красивый квиддич. О Джеймсе Поттере, который продолжит каждый день поражать ее собственными выходками и неизменно согревать своей любовью.       — Какой кошмар, ну почему я опаздываю именно сегодня? — досадливо проворчала Алиса, выдернув Лили из глубины размышлений. Девушки были практически готовы к выходу, и только Ревелл еще суетилась у своей кровати, спешно застегивая пуговки форменного джемпера и обуваясь почти на ходу. Аккуратная еще минуту назад прическа уже успела слегка растрепаться, но говорить об этом лучше не следовало. Эммелина терпеливо ждала, прислонившись спиной к дверному косяку, зато Марлин с видом невероятной обреченности закатила глаза.       — По-моему, с тобой это случается каждый год. Пойдем уже, Ревелл! Все у тебя в порядке! Тем более что девушкам с официальным статусом невесты уже не нужно беспокоиться о взглядах других парней.       — Иди к черту, МакКиннон! — сквозь смех бросила в ответ та, наконец присоединяясь к подругам и вместе с ними покидая спальню. — Тебе тоже уже не нужно беспокоиться, если на то пошло.       — Только теоретически, — беспечно перебросив за спину копну золотых кудрей, Марлин заговорщицки подмигнула, вызвав невольные смешки остальных. — На самом деле нам предстоит нешуточное испытание длиной в целый год. Кто знает, как будут обстоять дела личной жизни Хогвартса?       — Да, и стажировки мракоборческого отдела, — как бы между прочим вставила Эммелина и, поймав на себе резко прищурившийся взгляд подруги, лукаво усмехнулась. Марлин в ответ возмущенно ткнула ее в бок, впрочем, не особенно воспринимая резонную подначку всерьез. При всем своем диаметральном отличии эти две девушки чем-то были удивительно схожи.       Большой зал встретил гриффиндорок до боли знакомой суетой, гомоном голосов и разнообразием запахов. Четыре факультетских стола оживленно заполнялись учениками всех возрастов, а большая часть преподавателей уже восседала на своих местах в дальнем конце. Бодро прошествовав между длинными скамьями, попутно здороваясь со знакомыми и товарищами по учебе, девушки подобрались к привычным местам и расселись, приступая к завтраку. Почти никого из мужской половины их однокурсников еще не было, и, уж конечно, овеянная славой четверка Мародеров отсутствовала. Впрочем, они очень редко являлись на завтрак в числе первых, так что волноваться по этому поводу особенно не стоило. И в самом деле — едва подруги успели притронуться к еде, среди общего гама раздались до боли знакомые голоса, и миг спустя Питер, Джеймс, Сириус и Римус опустились на скамейки прямо возле них.       — Доброе утро, солнце! Прости, мы задержались, — счел нужным первым делом произнести Джеймс и беззастенчиво поцеловал Лили в щеку, заставив невольно смущенно покоситься на подруг.       — Мы не очень-то переживали на самом деле, — колко вставила Эммелина, наградив капитана ироничным взглядом и получив в ответ лишь самодовольную ухмылку.       — Я всегда знал, что вы высоко цените нас, девочки, — произнес он с нажимом на последнем слове. Питер, успевших глотнуть тыквенного сока, неосторожно хохотнул, едва не захлебнувшись, и Джеймсу, как заботливому другу, пришлось дважды крепко треснуть его между лопаток. Нужный эффект был немедленно достигнут, даже, пожалуй, больший, чем требовалось, и когда сдавленный кашель Пита прошел, свой голос подал Сириус:       — Преглубочайше извиняюсь за опоздание, милые леди! Римус проспал, а мы просто не имели права бросать нашего верного брата. Пока растолкали, знаете ли… — даже не пытаясь скрыть насмешливой улыбки, Бродяга последним занял место за столом. Римус в ответ на очевидно ложную подначку лишь закатил глаза, снисходительно фыркнув, и не счел нужным вдаваться в подробности о том, что еще пятнадцать минут назад троим из них с большим трудом пришлось как раз именно Сириуса заставлять хотя бы оторвать голову от подушки. Лили прыснула на эту недвусмысленную мимику — слишком уж хорошо она знала Римуса, чтобы допустить иной сценарий событий. На смену этой мысли быстро пришла другая, та, что навязчиво закрадывалась еще в Хогвартс-экспрессе, и Эванс, старательно скрывая нарастающее беспокойство, украдкой всматривалась в лицо второго старосты Гриффиндора. Но никаких признаков душевных переживаний в нем не отражалось — то же мягкое выражение, чуть робкая мимолетная улыбка, те же послушные русые волосы, разве что слегка отросшие, и глаза все те же — спокойно-внимательные, голубые, скрывающие где-то в самом сердце глубокую печаль зрелого человека.       Не пламенное мерцание золотого ребенка Джеймса. Не твердая и проницательная фамильная сталь Сириуса. И не почти детская непосредственность Питера. Как будто там, в душе юноши в самом деле всегда был взрослый, успевший немало пережить за все эти годы. Как никто другой, наверное, как никто из них он давно заслужил свое простое счастье. И как никто не заслуживал его терять. Но это происходило, вновь происходило, и нет ничего более печального, чем мысль о том, что исправить это было нельзя. Лили в который раз спросила себя, что бы она чувствовала, если бы ей пришлось вот так отпустить Джеймса, расстаться с ним, попрощаться, понимая, что больше они не увидятся. И, как всегда, ледяная дрожь прокатилась по всему телу, вызывая похороненный страх кошмарной июньской ночи, когда она едва не потеряла его. Невыносимо тяжелая тоска грузом ложилась на ее сердце, и если в том было виновато одно только воспоминание, то каково же на самом деле Риму? Зная, что у них не было выбора, зная, что Рэйчел по-прежнему где-то есть, но так недостижимо, так пугающе далеко. И едва ли зияющая пустота внутри, на том месте, где когда-то была она, способна легко затянуться. Лунатик мог держаться достойно и почти непринужденно и делал это вполне успешно, но только Лили, проклиная себя за эту, возможно, раздражающую других дотошность, все старалась хотя бы на миг поймать взглядом его глаза. Казалось, она искала одно простое имя в их отражении.       — Ну что, парни, какие у вас планы на этот год? — беспечно веселым тоном поинтересовалась Марлин, с аппетитом приступив к свежим тостам, густо намазанным вишневым джемом. — Уйти из Хогвартса с апломбом?       — Ничего особенного, Марлс, — пожал плечами Сириус, крайне не по-аристократски отхлебнув тыквенного сока. — Факультетские «кипиши», небольшое разнообразие в учебном процессе и ночные эскапады с любимым мистером Филчем. Все как всегда.       — Прямо целый список полезных дел, — ровно произнесла Эммелина, глядя куда-то между Сириусом и Римусом. Постоянные придирки друг к другу между ней и Сириусом навсегда канули в небытие еще в середине прошлого года, сменившись ироничными подначками, но даже если им обоим казалось, что они ничем не выдают себя, в который раз Марлин, как, вероятно, и все остальные, явственно уловила искрящие электрические волны, пронизывающие пространство между ними. Даже несмотря на то, что давешнее прошлое давно остыло, она, в общем, вполне могла ее понять. В конце концов, даже обладая невероятной гордостью и самоуверенностью, оставаться безучастной к Сириусу не удавалось еще ни одной девушке. В особенности если он сам не был безучастен в ее отношении.       И хотя в течение всего завтрака, сопровождающегося шумной болтовней и обменом шутками с друзьями, над всеми четырьмя столами факультетов все еще витала атмосфера расслабленности, когда каждый из студентов получил свое расписание, осознание начала нового учебного года окончательно опустилось на их плечи. Компания гриффиндорцев-семикурсников, едва обзаведясь своими списками, немедленно приступила к подробному изучению, а конкретнее — к поиску определенной фамилии напротив определенного предмета. И, быстро пробежав по пергаменту глазами, Алиса Ревелл первой озвучила общую мысль:       — Жаль, что у нас сегодня нет ЗОТИ. Еще не успеем поближе познакомиться с профессором Коулманом.       — Да, а Уилткисс почему-то попалась нам именно в первый день, помните? — добавила Марлин с ноткой негодования в голосе. Сириус немедленно нацепил свою фирменную ироничную ухмылку и, очевидно, уже хотел отпустить какую-то реплику по этому поводу, но его перебил Джеймс, с полной уверенностью заявив:       — Это потому, что жизнь обычно предпочитает обрушить на нас весь пиздец сразу, — на удивление Сохатому даже удалось сдержать довольную собственным экспромтом улыбку на пару секунд, сохраняя убийственно умудренное выражение лица, но, впрочем, огненные бесята, отплясывающие канкан в карих глазах, выдали его с головой. И четверка Мародеров немедленно разразилась смехом, а девушки очень скоро к ним присоединились. С шумным хлопком обрушив руку на его плечо, Сириус спросил:       — И с каких это пор вы, месье Сохатый, заделались мудрецом?       — С тех пор, как стал подменять месье Лунатика, — не оставшись в долгу, парировал в ответ его лучший друг. — По пятницам и воскресеньям у него выходной.       Сам месье Лунатик на неожиданный факт собственной биографии никак не прореагировал — только уголок его губ чуть дернулся вверх, пряча небрежную мимолетную улыбку. Долгие годы практики выработали в нем стойкий иммунитет к дружеским подначкам, да и, строго говоря, в этой не было ничего выходящего за рамки — обычная реплика, секунду назад зародившаяся в голове и тут же слетевшая с языка балабола Джеймса. И даже если кто-то из тесного круга друзей и хотел списать почти полное отсутствие какого-либо ответа со стороны Римуса на его моральное состояние, безоговорочной убежденности в данном случае явно бы не доставало. Сам же Лунатик на подсознательном уровне чувствовал, что исподтишка, украдкой за ним то и дело наблюдают. Парни давно уже приостудили свой пыл и не донимали его ни расспросами, ни излишней озабоченностью, справедливо признав, что у их лучшего друга должно иметься хоть какое-то личное пространство и неоспоримое право оставлять личное при себе. Но вот о девушках сказать то же самое было нельзя: они знали или, по крайней мере, догадывались об окончательном расставании Римуса и Рэйчел. Он был убежден, что они знают. Однако, положа руку на сердце, скорее предпочел бы, чтобы те думали об этом как можно меньше, потому что эти преисполненные плохо скрываемого сочувствия и виноватого любопытства взгляды, которые он, само собой, не мог не замечать, всего за сутки уже начинали помалу сводить с ума, точно с довольно краткой периодичностью тыча раскаленным добела ножом в едва начавшую затягиваться рану слепой тоски.       — Кажется, девчонкам просто не терпится встретиться с загадочным мистером Коулманом, не так ли, леди? — дождавшись момента, наконец недвусмысленно съязвил Сириус, поиграв бровями в сторону однокурсниц и выдернув Римуса из начавшей было накатываться раздраженной задумчивости, за что тот мысленно вознес хвалу Мерлину. Алиса, казалось, даже зарделась, но тем не менее возмущенно свела брови на переносице, Эммелина обреченно закатила глаза, плохо скрывая короткую усмешку, Лили только лишь фыркнула в ответ, но зачем-то поправила спадающую на плечо рыжую прядь. Зато Марлин невозмутимо ответила, стреляя беспрецедентным взглядом в сторону однокурсника:       — Загадочный или нет, но как минимум довольно интересный, Блэк, так что смирись, пожалуйста. Не только твоя физиономия привлекает всеобщее внимание.       Джеймс расхохотался первым, звучно хлопнув друга по плечу со знакомым видом «тебя сделали, дружище!». Римус подавил смешок, спрятавшись за кубком с тыквенным соком. Сириус недовольно поморщился в сторону Джеймса, но ничего более драматичного продемонстрировать не изволил. Зато Эммелина, которой, возможно, и стоило бы испытать легкий укол ревности, почему-то ощутила стойкое желание расхохотаться и дать подруге «пять».       — Почти молодой профессор-мужчина. Все понятно, парни. Девочки потеряны как минимум до первого урока ЗОТИ, — вдруг подал голос Питер, понимающе качая головой. Сириус одобрительно поднял ладонь вверх, словно найдя неожиданного союзника. Но прежде, чем гриффиндорцы пустились в дальнейшие «дискуссии полов», Лили первой поднялась из-за стола, благоразумно поторапливая остальных, и компания семикурсников, нехотя поднимаясь со скамеек и водружая рюкзаки и сумки на плечи, вместе с общим потоком студентов прошествовала к выходу из Большого зала. До начала первого дня занятий оставалось немногим больше пятнадцати минут. Начинался отсчет их завершающего пути к выпускному.

***

      Этот насыщенный после летних каникул сентябрьский день, словно призванный окончательно развеять иллюзии свободы и беззаботности, еще витающие на задворках сознания студентов Хогвартса, привычно показался бесконечно долгим. И когда за высокими стенами величественного замка начали сгущаться сумерки и неспешно накрапывал мелкий дождь, а представители всех четырех факультетов и возрастов дружными толпами спешили к ужину, у большинства из них энергии заметно поубавилось. Довольно лениво обсуждались впечатления от пережитых уроков и последние новости, постепенно заполнялись скамьи у факультетских столов, звенели вилки и ножи. И только те, кому сегодня выпал шанс познакомиться поближе с новым преподавателем ЗОТИ, вернулись в удивительно воодушевленном состоянии, так что, глядя на них, товарищи по учебе испытывали невольный укол зависти.       — Вот это да! Коулман — настоящий мужик! Чаще бы нам так везло с преподами! — донесся из другого конца стола знакомый голос, звенящий в неподдельном восхищении. Обернувшись на звук и чуть прищурившись, Джеймс узнал плечистую фигуру своего вратаря Ника Харпера, усаживающегося за стол рядом с однокурсниками. И подогретое любопытство вновь расправило крылья — выходит, у шестого курса сегодня был урок Коулмана.       — У шестого курса уже был урок ЗОТИ, — точно прочитав его мысли, подала голос Марлин и обратилась к подруге: — Лил, если у тебя будет сегодня дежурство с Крессвеллом, можешь спросить, как он им?       — Нет уж, мы просто поинтересуемся у Харпера, — даже не дав девушке ответить, перебил Джеймс, стрельнув суровым взглядом в сторону золотоволосой гриффиндорки. Предательская ревность внутри задрала было голову, но стоило Лили, конечно же, уловившей эту слишком знакомую нотку, обернуться, как она тут же сменилась пристыженностью. Она сидела прямо рядом с ним, и укрыться от этого столь любимого и сияющего, но в этот момент такого строгого взгляда парень просто не мог, потому прибегнул к своему проверенному оружию: очаровательно улыбнувшись и состроив умилительно детские глазки, добавил нарочито шутливым тоном: — Цветочек, тебе разве не говорили, что я ревнивый?       — Нет. Упомянули только, что ты часто бываешь идиотом, но об остальном умолчали, — голос ее прозвучал так ровно и серьезно, что Сохатый на мгновение опешил. Зато остальные парни дружно залились хохотом, никак не ожидая ироничной подначки со стороны образцовой студентки Лили Эванс. Впрочем, если бы они знали Лили такой, какой могли видеть ее только подруги, вероятно, подобно им троим, они бы не были настолько удивлены. Но самого Джеймса, казалось, ее слова ничуть не задели: в свою очередь усмехнувшись, он обвил рукой тонкую талию, притягивая девушку к себе, и заглянул глубоко в ярко-зеленые глаза. И миг спустя нарочитая серьезность в них растаяла без следа, как тают ночные тени с первым рассветным лучом. Сердце невольно сладко екнуло в груди, солнечная улыбка расцвела на красиво очерченных губах.       — Это моя девочка! — смеясь, воскликнул вдруг Джеймс, и, довольный собой, склонился к любимому личику, оставляя на желанных губах быстрый нежный поцелуй. Казалось, несколько минут эти двое даже не замечали больше никого вокруг, но, впрочем, мимолетно столкнувшись взглядом с разрумянившейся, понимающе улыбающейся Алисой, Лили словно вернулась из сладких грез на землю, вспомнив, что они сидят в переполненном Большом зале, где на них и без того постоянно таращились все кому не лень, словно в очередной раз отчаянно желая убедиться в достоверности сенсационной новости летних каникул — «Джеймс Поттер и Лили Эванс теперь вместе!». Потому, благоразумно чуть отодвинувшись, девушка поспешила мягко приструнить возлюбленного.       — Так, ну вы тут зажимайтесь в свое удовольствие, а мои неискушенные глаза не могут больше этого видеть. Я вынужден откланяться, — наглым образом заявил Сириус, напрочь разрушая витающую в воздухе романтику, и в самом деле поднялся на ноги, намереваясь уйти. Лили вновь метнула в его сторону убийственный взгляд, но первым за честь их отношений вступился Джеймс, без обиняков возмутившись:       — Какого хрена, Бродяга? — на лице его отразилось неподдельное раздражение, а во всколоченных вихрах, казалось, затрещало электричество. Несомненно, Бродяге на правах верного брата позволялось многое, если не вовсе все, и тем не менее бесконечно смущать чувства Лили не имел права никто во всем мире. Впрочем, как выяснилось секундой позже, злился он, в сущности, практически зря.       — Хэй, спокойно, Сохатый, пригладь шерстку! — в примирительном жесте подняв ладони, воскликнул Бродяга, однако не стирая с лица картинной ухмылки. — Да к Харперу я иду! Выяснить, что за фрукт к нам в корзинку свалился.       — Блин, тогда так бы сразу и говорил. Иди уже, королева драмы! — недовольно буркнул Джеймс, мгновенно присмирев, но как только Сириус развернулся, успев сделать разве что полшага, вдруг вновь подал резкий голос: — Стоять! И я с тобой.       С этими словами парень едва ли не выпрыгнул из-за стола, с таким оживлением перебросив обе ноги через скамейку и выпрямляясь во весь свой немалый рост, точно минутой раньше вовсе не испытывал ровно никакого раздражения, вызванного позерством лучшего друга. Как бы то ни было, а в сторону шестикурсников эти двое двинулись бок о бок и разве что не обнимали друг друга за плечи. И, глядя им вслед, наблюдая за тем, как оба резво приземляются за стол в кругу шестого курса, основательно потеснив ребят и заставив некоторых вздрогнуть от неожиданности и возбуждения, никто не усомнился бы в том, что на свете попросту не существует силы, способной разрушить их поразительную связь, гораздо более мощную, чем даже братские узы. Ни прошлое, ни время, ни различия в характерах, ни даже окончательная и бесповоротная влюбленность одно из них в прекрасную девушку. Это необъяснимый, неподражаемый и вечный дуэт — Сириус Блэк и Джеймс Поттер.       На какое-то время в поредевшей компании воцарилось молчание, точно все глубоко увлеклись ужином, не замечая ничего вокруг, и только Марлин, с самого упоминания Дирка Крессвелла задумчиво разглядывающая соседний стол Когтеврана, расположенный как раз в поле ее зрения, вдруг ни с того ни с сего обронила неосторожную фразу:       — Никто еще случайно не заметил, близнецы Харрис в этом году вообще возвращались в Хогвартс? Что-то их не было видно. Неужели они тоже… — и на этом моменте девушка друг запнулась, ощутив резкий толчок в ногу под столом, а обернувшись к сидящей рядом Эммелине, которая немедленно состроила ей «большие глаза», поняла свою ошибку и испуганно потупилась, в самый последний момент не дав ладоням взметнуться к болтливым губам. Но было поздно — приметив и это неожиданное молчание после упоминания соседнего факультета, и легкий, почти невесомый кивок Вэнс в его сторону, Римус поднял голову, переведя внимательный, не по годам проницательный взгляд голубых глаз на обеих сокурсниц. МакКиннон, обычно не страдающая излишней скромностью, совсем некстати ощутила прилив горячей крови в щекам, точно застигнутая на месте преступления. Да и спокойная и уверенная Эммелина, казалось, внутренне напряглась, ожидая реакции. Алиса и Лили как по команде переглянулись и, судя по лицам, ждали примерно того же. Вся эта хрустальная осторожность и в который раз излишнее внимание к тому, что он предпочел бы оставить исключительно при себе, невольно будила в глубине души Лунатика упрямое раздражение. Как бы они ни старались, скрывать ее у них получалось плохо, да и, в конце концов, дураком Римус определенно не был. В конце концов, тщательно сдерживаемые слова все-таки соскочили с языка:       — Ребята, давайте договоримся сразу: прекращайте это, ладно? Чего ради постоянно оглядываться на меня, когда говорите о ком-то из Когтеврана, или вводить табу на это имя? Со мной все в порядке. Правда. Абсолютно никаких проблем, неужели не видно? Поэтому, пожалуйста, давайте просто забудем эту тему и будем разговаривать так, как это делали раньше, — с пару секунд девушки все еще сконфуженно молчали, и Марлин хотела уже было извиниться, но, опять-таки, успела вовремя остановить себя. Откровенно говоря, сам Римус опасался невольно нагрубить, но, впрочем все вышло довольно тактично. И, стремясь поскорее отделаться от щекотливого разговора, — а ему отчаянно хотелось, чтобы он поскорее перестал быть таковым — парень улыбнулся мягкой, такой похожей на прежнюю улыбкой, ненавязчиво поднялся из-за стола, добавив напоследок: — Ладно, думаю, мне нужно идти. Я до сих пор не разобрал всех вещей, да и парни скоро вернутся. Надеюсь, с новостями о профессоре Коулмане. Увидимся в гостиной!       С этими словами он бодрым шагом проследовал прочь, не оборачиваясь, миновал компанию шестикурсников, с которыми в данный момент активно общались Сириус и Джеймс, а парой мгновений позже скрылся за тяжелыми дверями Большого зала. И едва те затворились за ним, у Лили невольно вырвался невесомый, почти неслышный вздох, а чувство вины предательски сильно стиснуло свои острые когти на совести гриффиндорки.       — Девчонки, вы лучше не трогайте его, — почти извиняющимся голосом пояснил Питер, у которого мгновенно начисто пропал всякий интерес к только появившимся на столах десертам. — Он не хочет долго обсуждать отъезд Рэйчел даже с нами. С ним все будет хорошо, правда. Просто дайте ему время.       И хотя по-вечернему расслабленное настроение слегка приглушилось, казалось, все дальнейшие инциденты были предугаданы и исчерпаны. Так же окончательно и четко, как затворились за спиной Люпина тяжелые дубовые двери.

***

      На предмет своих вещей Римус практически не соврал, и, едва поднявшись в такую привычную и родную спальню, действительно занялся разбором оставшихся в чемодане книг и старых конспектов, чувствуя, как разум его понемногу освобождается от навязчивых мыслей и все чаще обращается к предположениям о том, что им расскажут по возвращении Сириус и Джеймс. В конце концов, как бы парни ни старались подшучивать над девчонками, самих их новый преподаватель интересовал ничуть не меньше. Рим еще прекрасно помнил, с каким облегчением вздохнул весь Хогвартс с вестью об отставке Элеоноры Улткисс, и, положа руку на сердце, сам относился к числу всех этих студентов. А что до темы «новый профессор ЗОТИ» — она и вовсе начала обсуждаться едва не с посадки в Хогвартс-экспресс за пару часов до начала летних каникул. Словом, предвкушения с лихвой хватало как младшим, так и старшим курсам, успевшим повидать на своем веку немало преподавателей по защите. Но, хотя Бродяга и Сохатый вернулись в целом с хорошими новостями, ничего более конкретного, чем переданные комментарии шестикурсников, вроде «это точно будет лучший препод из всех, что у нас когда-либо были», принести им не удалось. Так что первые выходные в школе им предстояло все еще провести в неведении.       Долгожданный момент настал только во вторник: семикурсники, продолжающие изучать ЗОТИ, наконец собрались в кабинете едва ли не за пятнадцать минут до начала урока. Профессора Коулмана пока видно не было, и хотя никто из присутствующих точно не знал о его требованиях относительно дисциплины, перемена оставалась законной стихией всех студентов, и в стенах класса стоял привычный гул голосов. Разбившись по своим компаниям, семикурсники оживленно болтали, время от времени поглядывая на дверь в другом конце класса, что вела в смежный кабинет профессора защиты от Темных искусств.       Заняв две излюбленные парты, Мародеры занимались тем же самым — последние несколько минут парни активно обсуждали предстоящий отбор нового загонщика в сборную Гриффиндора, которые Джеймс назначил на эту неделю. И в тот момент, когда Римус и Питер рассматривали свиток пергамента с именами записавшихся на отборочные, слушая ироничные предположения Сириуса относительно продолжительности предстоящего мероприятия, взгляд его пал на компанию девушек. Даже после того, как Джеймс и Лили начали встречаться, рассадка гриффиндорцев в школьных классах никак не изменилась. По правде говоря, она не менялась из года в год. Мародеры все так же занимали уже по праву принадлежащие им две задние парты у окна, а девочки сидели за двумя первыми в соседнем ряду. И менять свое расположение никто не считал нужным — парней вообще крайне редко можно было застать в самом начале класса. Разве что если кому-нибудь из преподавателей приходило в голову рассадить их в воспитательных целях. Правда, те, кому довелось работать с этим коллективом более одно курса, уже давно уяснили, что такая процедура заранее обречена на провал — если попытаться разделить вечную четверку бузотеров, урок рискует окончательно пойти насмарку.       Марлин беспечно болтала с Алисой, улыбаясь и временами посмеиваясь, чуть откидывая голову, и осеннее солнце играло бликами на ее золотистых кудряшках. Эммелина спокойно сидела рядом с ней, неосознанно поигрывая орлиным пером, зажатым в пальцах, и иногда вступая в разговор. А Лили, на первый взгляд, находясь в компании подруг, стояла чуть в стороне, опираясь на парту и скрестив руки на груди. И даже издали взгляд ярко-зеленых глаз казался опустошенным, растерянным, почти испуганным. Джеймс был твердо убежден, что ничего подобного не замечал еще перед завтраком в Большом зале. Сердце юноши невольно тревожно екнуло в груди, и он, извинившись перед друзьями, поднялся со своего места и прошел между рядами парт прямо к своей возлюбленной. Девушки тут же отвлеклись от своей беседы, тепло улыбнувшись гриффиндорскому любимцу. Обернулась к нему и Лили, и красивые губы растянулись в улыбке — но все же совсем по-другому. Не было в этой улыбке такого знакомого, искреннего солнца, будто на родное, любимое лицо надели фарфоровую маску. Бережно обвив тонкую талию рукой, Сохатый вполголоса спросил:       — Цветочек, что случилось? На тебе лица нет.       — Джеймс… Все в порядке, просто… Нет, все хорошо! — растерянно отозвалась Лили, точно возвращаясь к реальности из глубоких раздумий. Подруги как по команде устремили взгляды на нее, ощущая легкий укол вины за то, что не заметили этого прежде. Алиса хотела было что-то сказать, но Джеймс, едва приметно мотнув головой, отошел чуть в сторону, увлекая за собой Лили. Теплые карие глаза внимательно глядели из-за стекол очков в черной оправе, как будто видели ее насквозь, без присущей ему беспечности и авантюризма. Ничто происходящее с его девушкой не могло укрыться от его внимания — каким бы бесшабашным он ни казался.       — Лили… Я же знаю, что что-то точно не «хорошо». Ты с утра была совсем в другом настроении. Что случилось? Какой урод успел его испортить? — парень предпринял попытку мягко отшутиться, но на сей раз девушка даже не стала изображать вымученную улыбку. Встретившись с ним взглядом, она судорожно вздохнула, ответив:       — Джим, со мной все правда в порядке, просто… Все никак не могу перестать думать об утреннем «Пророке», — призналась наконец она, осознавая, что одно только ощущение его крепкой, заступнической руки невольно заставляет отпустить себя, воскрешая глубоко исчезнувшее спокойствие.       В памяти же Джеймса тут же всплыла давно ставшая перманентной колонка в «Ежедневном пророке». Списки погибших и пропавших без вести ежедневно пестрели все новыми и новыми именами и от случая к случаю становились все длиннее. Наиболее странные, из ряда вон выходящие по своей жестокости, необъяснимости и устрашению случаи раз за разом выходили на первую полосу, и оставаться в неведении относительно происходящего было уже просто невозможно. Паника безжалостно простирала свои ледяные лапы над всем магическим сообществом Британии. И это не говоря уже о маглах, которые нередко становились случайными — а временами и вовсе намеренными — жертвами злодеяний, ни доказательств, ни объяснений, ни разрешений которым попросту не было. Вот и сегодняшнее утро, такое удивительно обычное, все еще почти по-летнему теплое и вполне ясное, было омрачено леденящей кровь новостью о чудовищном убийстве в графстве Хэмпшир, произошедшем минувшей ночью. И среди тех десяти несчастных жертв трое были маглами. Самое страшное — это убийство поражало своей жестокостью, ведь, если верить «Пророку», некоторых погибших даже не удалось сразу опознать. А специально для полиции маглов пришлось сочинить историю о взрыве газовой трубы.       Откровенно говоря, Сохатый даже не помнил точно, в какой момент Лили прочла эту злополучную кошмарную новостную статью. Но теперь был абсолютно уверен, что причина действительно крылась именно в ней, как и призналась его девушка. А ко всему прочему, слишком отчетливо понимал, почему Лили ни на секунду не может освободиться от пугающих мыслей, ведь твердо знал одно: вспоминая о каждом трагическом случае, венцом которых сегодня стали сведения об этой жестокой расправе, она думает о своей семье. Все трое — маглы, они не знали, да и не могли знать, что именно сейчас творилось во втором мире их дочери, и хотя порой проскакивающие до дрожи странные новости о несчастных случаях навевали порядочную тревогу, она не могла сравниться и с десятой долей того, что чувствовала сама Лили. Покидая родной дом перед началом последнего учебного года, она сочла лучшим не рассказывать родителям всего и до сих пор считала свое решение благоразумным, но саму себя между тем обрекла только лишь на большие переживания. Можно было сравнительно легко отделаться от страшных опасений и даже предчувствий, пока мысли были заняты возлюбленным, друзьями, учебой и обязанностями старосты, но стоило лишь на пару минут оказаться в плену звенящей тишины и мнимого покоя, как они тут же возвращались, готовые с новой силой сжимать тиски на юном сердце. Она была здесь, под защитой величественного замка, в кругу друзей и под присмотром выдающихся профессоров. А ее родители и сестра находились там, где в самом деле так легко их можно было найти, практически беззащитные в своем неведении. И предательский вопрос раз за разом все продолжал звучать в голове: а правильным ли в самом деле было решение о том, что она, маглорожденная волшебница, находясь как можно дальше от своей семьи, выведет ее из-под удара, когда в конце концов начнется самое страшное?       А Джеймс понимал ее, понимал без лишних слов, и когда любимые руки юноши бережно обвили ее, словно позабыв о том, что они находятся в классе, — пусть и все их однокурсники поглощены своими делами, за исключением разве что подруг, которые с еще не растраченным чувством вины и беспокойства наблюдали за парой — Лили доверчиво прижалась к нему в ответ, на секунду прильнув головой к его груди, надеясь, что размеренный, громкий стук сильного сердца поможет ей быстрее собраться с силами. И может, они бы простояли так, видимые любому любопытному, еще несколько минут, как вдруг из другого конца класса раздался высокомерный, неприятно растягивающий слова голос Эйвери:       — Избавьте нас от этого зрелища, Гриффиндор. Тошно смотреть! Да уж, Поттер, я всегда знал, что голова у тебя набита дохлыми докси, но теперь… — его реплики звучали столь самодовольно, столь тошнотворно театрально, что весь класс мгновенно притих, с немалым удивлением уставившись на оратора. А тот, удовлетворенный всеобщим вниманием и собственным величием, смерил Лили крайне презрительным взглядом, и ему даже не требовалось говорить нечто большее. Но он не замолк: — Ниже падать некуда. Наверное, таскаясь с грязнокровкой, ты провонял настолько, что тебя не отмоет даже уважаемая фамилия.       Реакция последовала мгновенно и напоминала взрыв бомбы замедленного действия: по классу прокатился, все нарастая, гул голосов, среди которого, к слову, недовольства звучало значительно больше — слишком многие из присутствующих уважали гриффиндорского капитана и новую старосту школы. Остальные трое Мародеров вскинулись с места, но пока ограничились убийственными взглядами в сторону слизеринца, посмевшего сказать такое. Однако по их лицам можно было судить, что до действий остаются считанные секунды. Лили сначала изумленно потупилась, внутренне вздрогнув от такого оскорбления, но внешне не показала ни малейшего признака слабости: только красивые пухлые губы строго сжались, а обычно теплые и приветливые зеленые глаза превратились в два пронзительных, ледяных изумруда. Джеймс, вопреки своему темпераменту, не кинулся сразу в драку и даже не схватился за торчащую из-за ремня палочку. Но кулаки его медленно сжались, как только он выпустил свою девушку из объятий, скулы угрожающе напряглись, а глаза за стеклами очков полыхнули разъяренным огнем. Он пронзал полным ненависти взглядом извечную компанию слизеринцев, чинно восседавших в дальнем конце кабинета. Ту самую компанию, которую им так и не удалось окончательно вывести на чистую воду. Ту самую компанию, которая едва не лишила его жизни и которая, весьма вероятно, могла уже быть причастна к смертям ни в чем не повинных людей. Эйвери смотрел прямо ему в глаза и нагло улыбался. Чего не скажешь о Снегге, сидящем подле него — тот угрюмо устремил взгляд черных глаз в пустоту, не вмешиваясь. Но в данный момент Сохатого он даже не волновал — его заботил только идиот, посмевший оскорбить его любимую девушку.       — Ну-ка повтори, Эйвери! — потребовал он, сделав шаг по направлению к их парте. Но тот, даже не дрогнув, только лишь по-хозяйски откинулся на спинку стула и, скривившись в мерзкой ухмылке, ответил:       — Да у тебя еще и со слухом херово, видимо. Неудивительно. Тягаться с такими, как твоя подружка, еще хуже, чем со шлюхами.       И вспыхнувший конфликт достиг своего апогея: никто и глазом не успел моргнуть, как Джеймс сорвался с места, преисполненный желания растерзать Эйвери на месте. Раздался девчоночий визг, загрохотали отодвигаемые стулья. Но Мародеры слишком хорошо знали Джеймса, чтобы не предугадать подобное секундой раньше. Прямо наперерез ему, лишь чудом не сталкиваясь с партами, бросились сразу Сириус и Римус. Питер выскочил из-за своего места, но кинулся почему-то сразу к Лили, лишь после сменяя курс. Миг — и Бродяга с Лунатиком повисли на лучшем друге с двух сторон, с большим трудом удерживая его на месте. Сохатый яростно вырывался первые несколько мгновений, отчаянно выкрикивая:       — Парни, пустите! Я сейчас выбью все дерьмо из этого охреневшего сукина сына! Я оторву ему его гребаный язык ко всем чертям!       Откровенно говоря, в любой другой момент Сириус и сам бы кинулся даже просто с кулаками на Эйвери и всю его шайку — уж слишком много горьких чувств осталось между гриффиндорцами и слизеринцами, в особенности после прошлого года. Но в любую секунду в дверях мог появиться профессор Коулман, да и здесь присутствовало слишком много людей — рисковала начаться кошмарная свалка. Надо признать, не только они вскинулись на проявивших наглость мерзавцев — на ноги вскочили многие другие парни, а Бенджи Фенвик едва ли не вылетел в проход вместе с ними. Девчонки, пронзая виновников глазами, тут же оказались подле Лили, точно несокрушимая стена. Джеймс дернулся еще несколько раз, с неиссякаемой ненавистью глядя на даже не пошевелившегося, мерзко ухмыляющегося Эйвери и всю его шайку. Римусу и Сириусу пришлось в самом прямом смысле заламывать ему руки, а Питер тут же к ним присоединился.       — Прекрати, Джим! — коротко и невероятно холодно бросил Сириус, борясь с желанием отпустить лучшего друга. — Эта мразь не стоит того, чтобы подставляться. И никто из них.       — Я собственными руками отправлю тебя к праотцам, если понадобится, слышишь меня? — вновь вскинулся в сторону зачинщика Джеймс, но, казалось, от остужающих слов друга ярость его постепенно ослабевала.       — Я уже дрожу, — спокойно, размеренно и до невозможности ядовито протянул Эйвери, и на сей раз ухмыльнулась вся ненавистная компания.       — Ах ты сука!.. — очередной рывок Джеймса вызвал новые взвизги, но два других голоса мгновенно остановили его:       — Джеймс! — его имя одновременно выкрикнули оба старосты Гриффиндора. Римус посильнее перехватил друга, хотя это казалось невозможным, а Лили неожиданно оказалась прямо рядом с ним, чудом протиснувшись между парней и касаясь его плеча. Мягко, почти невесомо, но подействовало это сильнее, чем тиски остальных троих Мародеров. Заглянув ему в глаза, Лили спокойно произнесла: — Не унижайся. В нем столько грязи, что она уже просто выплескивается наружу.       Разум Джеймса, еще миг назад охваченный жаждой мщения, мгновенно отрезвился. Друзья наконец отпустили его, и он, сердито дернув плечами, поправляя сбившуюся рубашку, в который раз прожег слизеринцев уничтожающим взглядом, но, не произнеся больше ни слова, уверенно и крепко обвил одной рукой талию девушку, увлекая ее подальше от этого места. А Лили, без малейших признаков страха обернувшись к своему обидчику, смерила его таким тяжелым, преисполненным гордости и холода взглядом, что любой другой человек на месте Эйвери давно задался бы вопросом, а не владеет ли мисс Эванс даром летучемышиного сглаза. Но тот лишь пренебрежительно и в то же время пугающе бросил:       — Постарайся глядеть дальше своих сисек, Эванс. Очень скоро в этом мире многое изменится не в пользу таких, как ты.       Джеймс, как и она сама, на сей раз не ответил, лишь чуть сильнее сжав руку на талии Лили. Не обернулся, проводив ее до самой парты, хотя и слышал брошенные в сторону слизеринца уже немного успокоившимися девчонками реплики вроде «Придурок!». Все четверо друзей направились к своим местам, даже не удостаивая противников взглядами. И как раз вовремя: не успели все присутствующие окончательно рассесться, как входная дверь класса отворилась, и совсем не с той стороны, откуда его ждали, наконец появился под трели звонка профессор Коулман. Приветственно кивнув своим студентам, он бодрой, чуть пружинящей походкой прошел к преподавательскому столу и, беспечно бросив на него свою стопку пергамента вместе с журналом, наконец обернулся к классу. И один только его внешний вид уже успел произвести впечатление: профессор был облачен во вполне обычные светлые брюки и рубашку, и только небрежно наброшенная поверх плеч распахнутая мантия оставляла отдаленное напоминание о его статусе. Более того — став спиной к столу, мужчина без лишнего пафоса прислонился к нему, едва ли не присаживаясь на столешницу. Роста он и впрямь оказался невысокого, зато крепкие руки и плечи выглядели внушительно. В аккуратно подстриженных пшеничных волосах не было заметно и намека на седину, а когда профессор вдруг вполне дружелюбно улыбнулся, лицо его точно стало еще моложе — если издали на самом первом ужине особенно любившие посплетничать девчонки обозначили новому преподавателю возраст до сорока, сейчас же они бы не дали ему и больше тридцати пяти. Светло-карие глаза горели живым огнем, поневоле располагая к себе схожих по духу личностей. Девушки тут же внутренне оттаяли.       — Добрый день, седьмой курс! — голос профессора оказался столь же бодрым, что и его походка. Но все еще не до конца развеявшаяся атмосфера недавней стычки, едва не окончившейся дракой, не смогла ускользнуть от опытного внимания, потому мужчина, вмиг посерьезнев, обвел до крайности подозрительным взглядом все парты до единой, опережая знакомство строгим вопросом: — Что здесь успело произойти в мое отсутствие?       Семикурсники отвечать не спешили — у студентов такого возраста попросту давно атрофировалась привычка бездумно «сливать» преподавателям любые проступки других, будь то хоть друзья, хоть заклятые враги. К тому же, когда дело касалось вопиющей наглости и личных оскорблений, их самостоятельное разрешение оставалось делом чести. Лишь пару секунд спустя кто-то из девушек в первых рядах нерешительно выдавил нечто вроде «Ничего». На том рассказ и ограничился, и хотя профессор, вне всяких сомнений, в эту молчаливую ложь ничуть не поверил, напоследок с легким прищуром еще раз обведя взглядом весь кабинет и каждое лицо в отдельности, далее вдаваться в разбирательства еще до близкого знакомства не стал. Уголки его рта приподнялись, стирая с лица прежнюю серьезность, и глубокий, живой голос вновь зазвучал, отражаясь от вековых стен:       — Что ж, если в самом деле «ничего», — он сделал приметное ударение на последнем слове, словно давая понять, что сам нисколько в это не верит, — тогда мы можем начать урок. Зовут меня Беннетт Коулман… Профессор Коулман, — быстро поправил самого себя он, судя по всему, и в самом деле не заметив, что успел представиться слишком просто. — И мне выпала участь, в частности, довести ваш последний курс до знаменательного момента экзамена уровня ЖАБА. Надеюсь, радостная, — уголок губ дернулся еще выше, и на мгновение почти юношеская улыбка, обнажив зубы, мелькнула на лице взрослого волшебника. — И надеюсь также, что мы сможем найти общий язык.       — Посмотрим, — ровно бросил вдруг с задней парты Сириус, не сводя пронзительных серых глаз с нового профессора. Римус, как обычно сидящий вместе с Питером прямо перед ним и Джеймсом, поймал себя на мысли, что, если бы мог, непременно двинул бы Бродягу ногой под столом. Мерлин, ну что за, право слово, идиотская привычка постоянно вносить свою лепту в уроки новых преподавателей с первых же минут? На его памяти ни разу подобное не заканчивалось всецело хорошо. Но в этот раз в голосе друга не звучало привычной небрежной иронии — наоборот, он все еще ощутимо звенел от недавно пережитого раздражения. Впрочем, судя по лицу, с которого исчезла холодная фамильная маска, Бродяга уже «отходил». То же можно было сказать и о Джеймсе, правда, с несколько более медленным протеканием процесса — он не вставил по привычке своей реплики сразу же после лучшего друга, но лицо его также чуть расслабилось, мстительный огонь в глазах потухал, тлея лишь где-то в самой глубине, и уже одна только посадка его говорила о заинтересованности и невольном расположении к личности профессора Коулмана.       — Согласен с вами, мистер Блэк, — непривычно спокойно воспринял вторжение в свой монолог профессор. Слишком спокойно в сравнении с прежними, а уж если вспомнить реакцию профессора Уилткисс — тем более. Кроме того, он также оказался заочно знаком с некоторыми из сидящих здесь. Впрочем, Сириус во всей своей привлекательности сочетал и все отличительные черты внешности Блэков, так что знающему человеку догадаться было не так трудно. — Это покажет время.       Сириус и Джеймс коротко переглянулись, пусть и не слишком сильно, но все-таки впечатленные осведомленностью Коулмана. Непосредственный во многом Питер и вовсе едва не раскрыл рот от удивления. Зато, пусть этого парни пока и не могли видеть, злокозненная компания слизеринцев взирала на преподавателя с легким налетом пренебрежения.       — Что ж, я думаю, вы уже слишком много наслушались о важности ЖАБА, поэтому повторять мне это сейчас просто нет нужды. Скажу только, что я в общих чертах в курсе ваших трений с моей предшественницей, профессором Уилткисс, по поводу большого количества пустой теории. И, должен сказать, хоть без нее и в самом деле никак нельзя… — не успел профессор окончить свою мысль, как студенты, вдохновленные его манерой говорить просто и непринужденно, подняли нарастающий протестующий гул. Но Коулман вдруг вскинул обе руки, вытянув ладони в усмиряющем жесте, и поспешил добавить с легким смешком: — Стоп, стоп! Примерно такой реакции я и ожидал, но давайте сперва слушать друг друга. Как я и сказал секунду назад, нам тоже придется усвоить львиную долю теории. Но защита на то и защита, что в основе своей составляет практику. Так что будьте готовы — нам предстоят бесконечно долгие отработки заклинаний и тренировки.       Приглушенный гул вторично прокатился по классу, но на сей раз это был гул одобрения. Многие парни с самым что ни на есть довольным видом оборачивались друг к другу и едва ни пожимали руки в предвкушении. А у девочек невольно голова шла кругом от того, как же кардинально меняется и способ проведения занятий, и взгляды преподавателей за считанные месяцы. А профессор между тем настроился на более серьезную волну:       — Также не считаю нужным пытаться ввести вас в заблуждение относительно ситуации за пределами школы — вы все здесь, полагаю, совершеннолетние и юридически взрослые люди и можете свободно посудить сами. Бессмысленно, я считаю, скрывать: покинув эти стены, вы, вполне вероятно, напрямую можете столкнуться с Темными искусствами и должны быть готовы защититься. Наша задача — научиться этому. И она, пожалуй, куда важнее простого экзамена. Каждый из вас должен уметь противостоять темной магии.       Семикурсники вновь удивленно притихли. Да, профессор действительно говорил с ними слишком просто, напрямую и, возможно, даже чуть более откровенно, чем следовало. Но не создавалось впечатления, как от той же Уилткисс, что их принимают за еще абсолютно незрелых детей — эффект оказывался равно противоположным. И даже если большинство обучавших их волшебников и считали так же, еще никто из них ни разу не осмеливался признать при студентах открыто, что в его дисциплине есть задачи и поважнее выпускного экзамена. Коулман же говорил с ними открыто, почти на равных, точно перед ним сидели, ни много ни мало, товарищи по оружию. И Джеймс, поневоле отвлекшийся от бушевавшей внутри злости, про себя отметил, что их новый профессор на верном пути к завоеванию положительного авторитета среди по крайней мере большей части из здесь присутствующих. Но, как навязчивое проклятье, в противоположном конце кабинета вдруг раздался все тот же до противного манерный голос:       — Что же тогда по-вашему называется «светлой магией»? — однокурсники немедленно обернулись в сторону источника звука, а профессор с любопытством взглянул на вступившего студента. Эйвери по-прежнему восседал с видом высокопоставленного человека, вынужденного выслушивать мирские глупости приземленных людей. Правда, учитывая разницу авторитетов между ним и профессором по крайней мере в стенах этого класса, откровенной наглости в этом голосе пока не слышалось. Он обращался конкретно к Коулману, но со стороны казалось, что воззвал к десяткам других людей. — И как вы отличаете «темную» магию от этой самой «светлой»? В чем же тогда таится это хваленое разграничение, если чаще всего ваша «защита» действует точно так же, как и Темные искусства? Тогда все эти бессмысленные ярлыки — уж извините — полнейшая чушь. Вся магия — это сила. Просто не у каждого хватает духа и способностей, чтобы ее использовать.       Закончив свою впечатляющую речь, Эйвери выпрямился за партой, все так же чинно опираясь локтями на столешницу и сохраняя на лице выражение самоуверенности пополам со скепсисом. Нечто схожее миг спустя стало читаться и на некоторых соседних с ним лицах. А у сидящего подле окна Сириуса внутри вдруг что-то неприятно екнуло, как непрошенное чувство дежавю. Нечто подобное ему уже доводилось слышать не раз, и не иначе как в родном доме от собственных родственников. Серые глаза подозрительно прищурились, устремляя взгляд вместе со взглядами остальных парней и многих других присутствующих в сторону приметной группы студентов. И лишь после переместились на профессора Коулмана в ожидании реакции. А в копилке Мародеров тем временем в очередной раз только прибавилось подтверждений прошлогодним подозрениям. Профессор же не заставил себя долго ждать — все так же уравновешенно, но гораздо более серьезно ответил:       — Я бы сказал, скорее у других гораздо больше духа для того, чтобы не использовать всего, что они могли бы. И добавлю только, что вы меня ничуть не удивили своим вопросом, мистер Эйвери. Видите ли, я на порядок старше всех вас, и мне не раз случалось слышать подобную формулировку. Как теперь, очевидно, приходится и вам — и Мерлин свидетель, я бы хотел, чтобы приходилось куда реже. Во все времена находились волшебники, пытавшиеся трактовать магию подобным образом, но в каждый период оказывалось, что совершалось это исключительно в собственных целях. В самом деле, в этом легко убедить, а поверить — еще проще. И вы верно сказали, что магия — это сила. Но спросите любого зрелого волшебника — сила тоже бывает разной. А настоящая смелость не в том, чтобы демонстрировать ее и преклоняться перед ней, а в том, чтобы использовать ее с честью и в здравых целях.       Четверка Мародеров, копания девушек-гриффиндорок, группки ребят со всех остальных факультетов — многие юноши и девушки ощутили внутренний прилив восхищения, уважения и безоговорочной солидарности, хотя звуков одобрения на сей раз по помещению не прокатилось. Казалось, в эти мгновения звенящей тишины каждый из семикурсников лично переживал сказанное профессором. Коулман также молчал, лишь бегло обведя глазами ряды парт. Только парой секунд позже привычные для любого коллектива учеников шепотки и бормотания постепенно вновь начали заполнять кабинет защиты от Темных искусств. Даже вездесущий за последний час Эйвери вместе с соседом Снеггом и своими близкими приятелями завязали приглушенную беседу, о скептицизме которой можно было бы судить по одному только выражению лиц и коротким ухмылкам с движением глаз в сторону нового преподавателя. Но профессор Коулман наконец вернул всех к реальности:       — Поэтому, раз уж мы выяснили некоторые начальные моменты, самое время приступить прямо сейчас. Так что я предлагаю вам ознакомиться со всем, что нам предстоит…       С этими словами мужчина вновь обернулся к своему столу и, взяв в руки немного потрепанный экземпляр «Расширенного курса защиты от Темных искусств», принялся быстро его листать. А пока в тот же момент по мановению его палочки на доске выводились слова первой темы, студенты проследовали его примеру. Парни же, улучив момент, обернулись друг к другу, и Сириус первым озвучил общие мысли:       — Посмотрим, что будет дальше, но, похоже, Коулман и в самом деле крутой мужик.       К соглашению остальные пришли без лишних слов, да и времени на обсуждение пока не было — профессор вновь обратился к седьмому курсу, и Питеру с Римусом пришлось развернуться. А Джеймс напоследок вновь бросил взгляд в сторону злокозненной шайки слизеринцев, все также с перерывами ведших свои беседы. Новое ощущение неприязни шевельнулось у него внутри, но на сей раз оно было вызвано вовсе не недавним оскорблением. Похоже, последний год в Хогвартсе обещал быть ничуть не спокойнее предыдущего.

***

      

Дорогой Рим!

      Вот наконец вырвала минутку, чтобы написать тебе. Наконец-то рядом нет никого, кто бы действовал мне на нервы и пытался до смерти истерзать своими нравоучениями и сожалениями.       Я приехала в Массачусетс пару дней назад, а вчера впервые попала в Ильверморни и сразу же прошла распределение. Оно совсем не похоже на наше. Честно говоря, я не многое еще успела узнать, да и не уверена, что имею право рассказывать — скажу только, что здесь судьбу студентов вершит гордиев узел. По приезду вместе с первоклассниками мы собрались в вестибюле, где, став на его изображение, я и попала на факультет Пакваджи, но и о нем судить пока не могу — как мне успели рассказать, принадлежность к факультету здесь определяется совсем не по тем же качествам, что у нас в Хогвартсе.       Приняли меня в целом спокойно, особенно если учесть, что я была единственной студенткой, кто перевелся почти перед самым выпуском. Правда, особенно близких приятелей я, конечно, завести не успела, а две девочки, с которыми я теперь буду делить комнату, пока еще смотрят на меня немного свысока. Впрочем, неудивительно — я здесь, похоже, единственный человек из Старого света на всю школу. Но, по крайней мере, проучиться мне предстоит тоже всего лишь год.       Элизабет и Люк поженились через две недели после того, как мы прибыли в Нью-Йорк. Он уже вышел на работу в офисе какой-то компании, а Лиз пока остается дома и, кажется, полностью счастлива. Не думаю, что ее теперь сильно волнует, что происходит здесь со мной. Что ж, пусть хотя бы будет спокойна.       Прости, что не написала тебе раньше, Римус. Если честно, очень глупо с моей стороны, потому что теперь я даже не знаю, через сколько дней ты получишь это письмо. Я все еще не могу до конца поверить, что теперь, чтобы получить от тебя хоть слово, мне придется ждать так долго. Бессмысленно, наверное, повторять, но я ужасно скучаю по тебе. Мне все время снились мы с тобой в Хогвартсе, а когда я просыпалась, казалось, что в следующую секунду Энн поторопит меня на завтрак в Большой зал. Возможно, я и смогу привыкнуть к Ильверморни — не знаю. Но не могу и представить, как мне привыкнуть быть так далеко от тебя и даже не видеть хоть на пару секунд. Наверное, когда все это наконец закончится, я вырвусь из Америки в первую же секунду. В конце концов, у Элизабет и Люка теперь своя жизнь. Зачем тогда лишать меня возможности найти свою?       Прости, я пишу слишком нестройно, как будто никогда не писала тебе писем раньше. Если бы ты только мог оказаться рядом, если бы я могла быть рядом, я бы сказала гораздо больше. Надеюсь, однажды я снова смогу это сделать.       Я люблю тебя.

Твоя Рэйч, теперь из Ильверморни.

      Усевшись на своей кровати скрестив ноги, Римус вторично прочел письмо Рэйчел, полученное во время обеда в Большом зале. Довольно краткое и, не в характере когтевранки, насквозь пропитанное горечью, оно должно было успокоить наконец его волнение за ее переезд, но в самом деле оставило после себя смешанные чувства. С одной стороны, он был действительно рад узнать, что семья девушки благополучно добралась до Нью-Йорка, а сама она — до Ильверморни в штат Массачусетс, с другой — от ее настроения, прекрасно читаемого между строк, вопросов возникало еще больше, чем имелось ответов. Она покидала Великобританию скоропостижно, даже несмотря на то, что знала об этом заранее. Ей попросту не дали выбора, и, закрывая глаза, Римус вновь и вновь видел перед собой растерянную, беззащитную фигурку на платформе всего за пару мгновений до отправления. Быть может, сам он всегда знал, что в конечном счете им бы пришлось разлучиться, но она не знала. Потому, что всегда надеялась на лучшее. Потому, что верила в их общее будущее даже тогда, когда всем другим оно казалось невозможным. Даже когда не верил он. Мерлин великий, что же тогда происходит с ней сейчас, с этой нежной, всегда чуть наивной девушкой, окруженной теперь сотнями абсолютно незнакомых ей студентов, в совершенно чужой школе и стране? У него самого совсем недавно кое-как стало получаться жить прежней жизнью, лишь в одиночестве возвращаясь к воспоминаниям, но от одного только этого, казалось бы, сдержанного письма внутри зажглось отчаянное желание оказаться рядом. Просто убедиться, что Рэйчел все еще та, просто хотя бы коснуться ее, как раньше. Увидеть те глубокие синие глаза, которые он однажды повстречал и которые, вероятно, не забудет до самого конца.       Питер уже дважды поднимался из гостиной и звал его перекинуться партией в карты. Пасмурный вечер выдался на удивление тихим, и гриффиндорцы мирно расслаблялись в общей комнате факультета. Джеймс пару часов назад улизнул на свидание с Лили. Вернее, данное мероприятие на самом деле предполагало патрулирование коридоров старостой школы, но у гриффиндорского капитана на этот счет имелось свое мнение, а поскольку никаких возражений принимать он решительно не желал, то отправился бродить по школе вместе с девушкой, не обращая внимания на ее строго нахмуренные брови в первые пару секунд. Сириус, судя по всему, в гостиной также успел найти себе занятие, так что Питер ожидаемо изнывал от безделья и отчаянно нуждался в компании. В конце концов Римус, испытав легкий укол вины, отложил письмо в сторону, на пару секунд откинулся на подушку, плотно прижав ладони к уставшим глазам, а затем поднялся на ноги, бегло пригладил растрепавшиеся волосы и двинулся по направлению к лестнице.       Питер обнаружился в гостиной в одном из кресел с колодой карт в руках и довольно скучающим выражением на лице. А едва поймав взглядом Сириуса, Римус невольно усмехнулся — Бродяга действительно нашел себе занятие, да еще и полностью увлекся им: он сидел прямо на полу у камина, прислонившись спиной к кофейному столику, напротив которого располагалось кресло его друга, и с самым что ни на есть довольным видом лениво запускал пальцы в темные волосы Эммелины Вэнс. Сама она преспокойно прилегла головой к нему на колени и, очевидно, нисколько не возражала. Надо признать, тут можно было бы и удивиться, потому как эти двое никоим образом не стремились проявлять своих отношений на виду товарищей. Более того — на прямые вопросы особенно любопытных они вообще могли отвечать, что их «не связывают никакие, к черту, отношения». Вернее, отвечала как правило Эммелина — Сириус подобные допросы со стороны не особенно важных для него людей вообще игнорировал, а со стороны близких — попросту беззлобно язвил или отшучивался. И неудивительно: чтобы Сириус, с присущим ему, хоть и по большей части напускным, цинизмом признал, что испытывает романтические чувства к девушке, понадобится явно не один год «американских горок» отношений. Это не говоря уже о раздутой сплетниками славе главного школьного Казановы, которую сам он, признаться, внутренне ни во что не ставил.       — О, Лунатик, ну наконец-то! — обрадовался Хвост, едва завидев друга в гостиной, и с готовностью поднял вверх ладонь с зажатой в ней колодой карт. — Ты готов перекинуться парой партий?       — Речь шла об одной партии еще пару минут назад, — добродушно усмехнулся Римус, но послушно присел на диван подле Петтигрю.       — А многое изменилось с тех пор, как ты ушел в астрал, друг мой, — со смешком вмешался Сириус, не отвлекаясь от своего занятия и только на пару секунд обернувшись, чтобы одарить друга заговорщицкой ухмылкой. — Например, наш общий добрый друг Джимбо окончательно увлек за собой нашу же девочку Лили. И, судя по его настойчивости, боюсь, как бы они прямо сейчас не сделали нам племянников.       — Сириус, ну почему тебе обязательно нужно все опошлять? — не открывая глаз, расслабленным тоном спросила Эммелина, пока Питер и Римус, борясь со смешками, раздавали карты. Последнему из прибывших ненароком пришла в голову мысль о том, куда запропастились Алиса и Марли, но озвучивать он ее не стал. Возможно, завидев Сириуса и Эммелину вместе, они просто решили тактично удалиться, чего не сообразил сделать Питер. Сириус в ответ на реплику девушки только лишь усмехнулся и невзначай добавил:       — Просто сопливой романтики у нас тут и так хватает, верно, детка?       — Иди к черту! — парировала в ответ та, все так же не поднимая головы, но уголки ее губ дернулись вверх.       — Я тоже тебя люблю, — подытоживающим, чуть насмешливым тоном отбился он. На пару минут утих, а затем вдруг раздраженно поморщился, обернувшись к друзьям. — Блин, Лунатик, подкрути это чертово радио, пожалуйста! Шипит битый час и жутко бесит!       Расположенное на тумбочке по вытянутую левую руку от Люпина радио и в самом деле издавало тихие потрескивающие звуки, как и всегда, когда не было настроено на какую-нибудь определенную волну. Сделав первый ход к Питеру, Римус вытянул руку и попробовал подкрутить ручку. Несколько следующих минут монотонное шипение то угасало, то набирало большую силу, а нечленораздельные голоса булькали на заднем фоне. А потом вдруг все стихло, и до дрожи резко, неожиданно раздался свистящий, пугающе ледяной, но настойчиво громкий голос, раскатами отразившийся от вековых стен: …Мы объявляем о начале новой эры. С этого дня ни один волшебник больше не будет вынужден скрывать собственные способности и могущество. С этого дня мы вернем всему магическому сообществу его былое величие. Мы вернем то, что маглы пытаются отнять у всех нас…       Мертвенный, таящий в себе ужасающую угрозу голос разносился, казалось, не только в общей гостиной Гриффиндора, но и по всему замку. Он звучал совсем не так, как обычно звучит радио — как будто порабощающим звоном резонировал в голове у каждого, кто его слышал. Как будто что-то постороннее вторглось в самый обычный эфир. Вместе мы освободим загнанных в подполье волшебников и волшебниц и очистим магическую кровь от магловского засилья. Мы будем бороться до тех пор, пока не восстановим справедливость. Вместе мы создадим совершенно новый мир, где больше ни один из наших товарищей не будет вынужден скрываться. Веками продолжавшееся воровство магии будет остановлено навсегда, и маглы займут положенное им место в обществе…       Шелест игральных карт, выпавших из рук Питера, покатился по комнате с громкостью мышиного писка в сравнении с волнами ледяного голоса, вселяющего ужас каждым словом. Эммелина и Сириус выпрямились на своих местах, резко обернувшись в сторону приемника и теперь неподвижно застыв. Римус опустил ватные руки, и вдруг закоченевшие пальцы до боли сжали колени. В гостиной стояла гробовая тишина, и на звуки страшного сообщения обернулись все, кто сидел здесь прежде, а с лестниц, ведущих в спальни, спускались все новые и новые студенты. Портретный проем пару мгновений назад закрылся за Джеймсом и Лили, и сейчас они, пораженные, точно застывшие, стояли рука об руку прямо в пороге, глядя на единственный источник звука, а пальцы Джеймса с каждым новым словом все сильнее сжимались на хрупкой ладошке Лили. Но никто из гриффиндорцев не успел еще и предположить, что это сообщение сейчас раздавалось из приемников во всех гостиных факультетов. Наши общие силы позволят нам достигнуть цели, и все, кто посмеет помешать нам, каждый, кто будет сопротивляться и позволит себе осквернить славную кровь волшебников, будет устранен. В их домах не будет спокойно до тех пор, пока все магическое сообщество не станет свободным. Мы приступили к созданию справедливо мира. Эпоха чистой крови волшебников началась…       Зазвенев раскатистым эхом, ужасный голос стал стихать, запоздало отражаясь от каменных сводов, затем вдруг вновь раздалось потрескивание и бесконечное, ровное шипение. А секундой позже воцарилась мертвая тишина — это Римус, вновь потянувшись к приемнику, повернул ручку в начальное положение. Никто так и не произнес ни слова, и хотя в камине по-прежнему обжигающее пламя жадно облизывало раскаленные поленья, все вдруг почувствовали, что в гостиной как будто воцарился пронзающий до костей холод. Перепуганные взгляды встречались один с одним, а застывшие тела отказывались сделать хоть какое-то движение. В сердцах волнами нарастала безысходная паника. И раздавшийся резкий грохот вызвал чей-то короткий, полуживой вскрик, бессильно повисший в воздухе — это за окнами башни с самого утра затянутые тяжелыми тучами небеса столь странно для сентября вдруг сотряслись от раскатов тяжелого грома.