Противоречивая натура

My secret side I keep Свою тайную сторону я храню Hid under lock and key. За семью замками. I       keep it caged but I canʼt control it. Я держу её в клетке, но не могу контролировать

      Я возненавидела его еще в тот момент, когда он только вошел в классную комнату. И даже не то что бы возненавидела, просто почувствовала сильную неприязнь. Потому что он был безумно похож на нее. Слишком похож. И это заставляло меня находиться на грани истерики. Потому что так нельзя.       Раньше мои глаза просто бы широко открылись в изумлении, и все эмоции можно было бы прочитать лишь в одном моем взгляде. Но сейчас ни одна мышца на моем лице не пришла в движение.       — Ребята, познакомьтесь, это Дима. И в этом учебном году он будет учиться в вашем классе. Ну же, поприветствуйте нового ученика! — лепетала наша классная руководительница, заискивающе смотря нам в глазки. Потому что отнюдь не все были в восторге от какого-то «подкидыша», так как состав нашего класса не изменялся с самого первого сентября далекого первого класса. Ну, почти.       Но, как только его голубые глаза сверкнули задором, а пухлые губы растянулись в широкой улыбке, обнажая ряд ровных белых зубов, практически все сразу поняли, что он наш человек. И только я все еще недоумевала, какого черта он тут забыл.       Многие девчонки готовы были тут же растечься лужицей у его ног, лишь бы он улыбнулся еще раз. Глаза одноклассниц загорелись нездоровым блеском, и наверняка, все они уже думали, как бы закадрить этого, не спорю, красавца. А остальные, полностью погруженные в учебу, или уже встречавшиеся с кем-то, или просто-напросто те, которым плевать на отношения, «пацанки», просто закатывали глаза от абсурдности этой «недо-симпатии», которая переходила все грани здравого смысла и разумности.       Бесспорно, Дима приковывал к себе женские взгляды. Каждое его непринужденное движение было наполнено грацией. Для своего возраста он был достаточно харизматичным и обаятельным. На него невозможно хотя бы невольно не обратить внимания. От таких людей исходит сильная и позитивная энергетика, которую окружающие тут же впитывают. И даже просят «добавки». Поэтому, несомненно, вокруг Димы всегда будет много людей, готовых внимать каждому его слову. И он будет купаться в потоках всеобщего внимания. Потому что все они такие. Красивые парни.       И за это я ненавижу его. Потому что он чересчур идеальный. Это слишком для меня и моих неустойчивых нервов. И мне приходится еле сдерживаться, чтобы не закричать на все это проклятое учебное заведение от несправедливости. Почему именно к нам в класс? Почему именно в эту школу? Почему мы с ним вообще ходим по одной земле и дышим одним воздухом? Я скоро взорвусь. Потому что я устала все держать в себе. Но должна.       И только один Бог знает, или не знает, почему он так сильно похож на нее. Чересчур. Это чересчур для моей расшатанной нервной системы.       Те же приятные черты лица, практически полностью схожие. Всегда смеющиеся глаза, и немного высокомерное выражение лица, что, впрочем, является лишь маской. А мне больно смотреть в эти почти родные голубые глаза. Осознавая, что они принадлежат уже не тому человеку в моей жизни. А эти милые ямочки на щеках, возникающие при улыбке… Он морально убивает меня.       — Дима, может скажешь о себе пару слов? — наша классная, как всегда, умеет смягчить атмосферу немного напряженного молчания.       Я убрала выбившуюся короткую прядь волос за левое ухо и, сложив руки на груди, откинулась на спинку стула. Интересно будет послушать. И это не сарказм. Хотя, кого я обманываю: мне плевать на его рассказ, который, наверняка, не будет нести в себе никакой дельной информации о его жизни. Лишь стандартные фразы, от которых хочется блевануть под его идеальные ноги. Только бы он не пичкал меня этой банальщиной. Ну, а кто станет раздавать направо и налево всю свою подноготную? В нашем современном жестком мире людям только дай повод потешиться над очередным неудачником.

***

      Она была словно ангел, который спустился с небес в этот ад под названием «Школа». Ее светлые волосы ложились крупными кудрями на ее хрупкие, на первый взгляд, плечи. Пухлые губки растянулись в лучезарной улыбке, обнажая эти прелестные ямочки на немного полненьких щечках. А голубые глаза засверкали ярче самого июльского солнышка. Пальцы были сцеплены в замок и покоились на животе, в то время как руки, согнутые в локтях, отводились немного назад. Она вся была такая нежная и естественная, что не улыбнуться было невозможно. И хоть за два года наш класс уже сдружился, мы с радостью приняли ее в свою компанию, где она незамедлительно устроилась, и уже на следующий день все считали ее полноправным членом третьего «Б» класса.       Она стояла перед нами в раздумье: за какую бы парту подсесть к кому-нибудь, а свободных мест, к слову, у нас было несколько. А я была настолько поражена ее невинностью, что просто встала со своей первой парты среднего ряда, подошла, взяла ее портфель, стоящий рядом с ней, и поставила на второе свободное место на своей парте. Улыбнулась и сказала: «Будем дружить?». На что она просто красноречиво кивнула с одобрительной улыбкой.       В тот момент все поняли, что, если хоть кто-нибудь тронет ее пальцем, я тому просто перегрызу глотку. Я невольно стала ее, в каком-то роде, защитником. И мы никогда не расставались.       Да, мы очень часто ссорились, но быстро сглаживали конфликтные углы и вновь вместе проводили все свое свободное время. И первая парта среднего ряда всегда принадлежала только нам. Даже учителя после нескольких увлеченных споров со мной решили оставить это гиблое дело: разлучить нас, отсадив друг от друга, или пересадить вдвоем за другую парту. Так как эта стала нашим, как бы сказать, своеобразным… талисманом. И обещанием не оставлять друг друга в беде. Эта парта повидала немыслимое количество подтверждений нашей дружбы, что оставить ее — значило бы предать нас. Что, естественно, недопустимо.

***

      И сегодня, первого сентября одиннадцатого класса, за этой партой сижу я одна. Впервые за восемь лет. Впервые… Какое страшное слово.       И опять эта съедающая изнутри самоирония, которая сделалась способом существования.       — Меня зовут Дмитрий Калинин, мне 17 лет, перешел в эту гимназию по причине недостаточного уровня обучения в предыдущей. Профессионально занимаюсь баскетболом шесть лет. Все. — И вновь обворожительная улыбка, а за спиной слышится несколько вздохов.       А я лишь непозволительно громко фыркаю. Слишком громко. Так, что он услышал, и теперь насмешливый взгляд бродит по моему лицу, а левая бровь вопросительно приподнимается. Плюс один балл в твои уникальные способности, Калинин, но мы себя еще покажем.       И наконец он смотрит мне прямо в глаза, испытующе, словно надеясь увидеть там хоть что-то. Но кроме пустоты там нет ничего. И я спокойно выдерживаю его тяжелый взгляд, в вызове приподняв подбородок. А он первый отводит глаза, ведь я всегда побеждаю в гляделки.       — Ну что, Дима, хорошо. Выбирай, куда сядешь.       А свободное место только одно. В конце класса. Только одно. И точка.       Как бы я хотела, чтобы это оказалось правдой.       — Может быть, сядешь с Алисой? — и классная указывает на меня. А вот теперь, Надежда Павловна, Вы совсем не вовремя со своим предложением.       Потому что при звуке своего имени мой взгляд становится более осмысленным. А Дима уже поправляет рюкзак на своем плече, чтобы двинуться к моей парте. И ухмыляется одним уголком губ.       И все в классе замирают, потому что понимают, чем это грозит. И они совершенно правы. Так как в следующую минуту тишину прерывает мой ясный и четкий голос, не принимающий возражений.       — Нет. — И глаза недобро сверкают.       — Алиса, у тебя имеются какие-то возражения? — и классная руководительница неодобрительно поджимает губы.       — Да. Я не хочу, чтобы Дмитрий Калинин сидел рядом со мной. — и только что упомянутый в удивлении приподнимает брови.       — Лихачёва, давай мы обсудим это позже, а сейчас, пожалуйста, пусть твой новый одноклассник сядет на свободное место рядом с тобой.       — Да как Вы можете, Надежда Павловна? Неужели Вы не понимаете? Он не может сесть сюда! — кажется, пора сбавлять обороты, а то я за себя не ручаюсь.       Так, Алиса, спокойствие, только спокойствие. Ты должна держать себя в руках. Как там говорилось: «Досчитай до десяти и постарайся не выйти из себя». Ну что ж, отсчет пошел…

Раз.

      — Ребята, классный час окончен, завтра в восемь первый урок, без опозданий! Расписание на вахте. Калинин, Лихачёва, останьтесь.

Два.

      За полминуты класс практически опустел, и в коридоре послышался радостный гомон. Год назад и я вместе с одноклассниками так же радовалась…

Три.

      Дима оперся пятой точкой о парту первого ряда, прямо перед столом нашей классной. А я так же продолжала сидеть, запустив руку, стоящую на парте, в волосы и нарушив идеально ровный пробор, прокручивая в голове предстоящий разговор.

Четыре.

      — Алиса, что ты себе позволяешь? — учительница уже не скрывала своего раздражения.

Пять.

      Не позволяй истерике взять верх.       Конечно, кому понравится ситуация, в которой лишившаяся страха ученица нагло отказывает в повиновении?

Шесть.

      — Позволяю то, что должна. Вы же знаете все. Как вы можете так поступать? — смотрю в стену перед собой, и молю, лишь бы голос не сорвался на крик.

Семь.

      А шатен нервно хмурится, и запускает руки в карманы идеально выглаженных джинс. Идеально. И опять накатывает приступ тошноты.       — Твоя внутренняя агрессия совершенно не имеет обоснованной причины. Дима просто сядет на свободное место. Что в этом такого?

Восемь.

      — Что в этом такого? Вы действительно хотите знать ответ? Притворяетесь, будто не знаете? Зачем? — я медленно поднимаюсь на вдруг ослабевшие ноги и наконец сморю прямо в глаза Надежде Павловне.       — А почему бы Вашему Димочке не сесть на еще одно свободное место? Я думаю, Лисицына не будет против такого соседства. — желчь чувствуется в каждом моем слове. Как же мне это надоело.       Презрительно суживаю глаза и мотаю головой.

Девять.

      — У Дмитрия начинаются проблемы со зрением, поэтому офтальмолог настойчиво порекомендовал ему сидеть только за первой-второй партой. Поэтому перестань упрямиться.       Да плевать мне на его диагнозы! Плевать! Просто оставьте меня и мою парту в покое! Почему последний год в этой гребаной школе я не могу просидеть за своей партой одна? Это что, так сложно?

Десять.

      — Ну так посадите его на вторую парту! Пусть кто-нибудь пересядет на второе свободное место, и, вуаля, место за второй партой свободно! Почему нужно лезть ко мне?! — кажется, моя попытка с треском провалилась.       Потому что я уже чувствую, как по щекам скатываются теплые дорожки, солоноватые на вкус.       Потому что я просто слабая никчемная девчонка, вообразившая, что сможет сдержать бурю внутри себя.       Бурю, причина которой сейчас приближается ко мне, протягивая руки. И голубые глаза сочувствующе смотрят на меня. Такие же голубые глаза… И только человек уже не тот.       А я в испуге отшатываюсь от его протянутых рук. И от жалости, которая плещется через край, я уже не знаю куда себя деть. Лишь бы не видеть этих пронизывающих глаз, которые так и норовят проникнуть в глубины моего подсознания.       — Алиса, успокойся, пожалуйста. В таком состоянии тебе не нужно отдаляться от людей, я не хочу, чтобы ты стала «отшельником». Я ведь понимаю, как тебе тяжело, и хочу помочь.       — Понимаете? — тихо спросила севшим голосом. — Понимаете? — уже на порядок громче. — Да ни черта Вы не понимаете! Что Вы можете понимать, если даже не подозреваете, каково это?! Вы никогда не поймете! — меня просто трясло.       Нужно бежать. Бежать подальше от этого места.       Но ноги не слушаются, они словно одеревенели, приросли к паркету так, что я и шага не могу ступить. Глаза застилает темная пелена, перед которой мелькают отрывки событий из прошлого. Событий, которые я хочу стереть из своей памяти. Потому что это слишком для меня.       Ведь я всего лишь слабая девчонка.       Которая вновь видит все, как наяву. Мои глаза широко распахнуты, но я не вижу ни учительницу, ни красавца-одноклассника… Только страх. Страх, который медленно окутывает меня с ног до головы. Страх, не дающий ровно и спокойно дышать, а заставляющий сердце отбивать чечетку. Страх, из-за которого я слышу чей-то отчаянный крик, и только через пару секунд осознаю, что кричу я. Кричу так, что появляется ощущение, будто сейчас же лишусь слуха. Страх, от которого я вся трясусь, как в лихорадке, и не знаю, как избавиться от этого чувства. Страх того, что я снова останусь совсем одна. Хотя, я и так уже одна.       Чьи-то теплые и сильные руки прижимают меня к чужой груди, где я слышу мерный ритм органа кровообращения.       Но я отталкиваю от себя этого человека, вырываюсь из его хватки. Потому что мне банально страшно. Страшно снова почувствовать боль. Запускаю руки в волосы и сжимаю кулаки так сильно, как только могу себе позволить, и оттягиваю в стороны так, что пару волосков, наверняка, выдрала вместе с корнями. Делаю пару неуверенных шагов назад и вот уже спиной ощущаю опору в виде стены.       И медленно сползаю по ней вниз, прижимая колени к груди. Опуская голову вниз. И еще сильней сжимаю кулаки. Лишь бы избавиться от этого противного чувства.       Прикусываю нижнюю губу, чтобы хоть как-то отрезвить себя. Избавить от наваждения. Не получается.       Я слышу свои нервные всхлипы, сквозь которые пробивается испуганный голос Надежды Павловны.       — Вячеслав Викторович, у Вашей дочери снова приступ.       А потом я просто отключаюсь от переизбытка эмоций. Хотелось бы, чтобы навсегда.

***

      Чувствую что-то теплое и немного колющееся на своих ногах. Медленно открываю глаза и вижу клетчатый плед. Но сразу же прикладываю руку ко лбу. Потому что голова просто раскалывается, и во рту чувствуется невероятная сухость. А еще губа неприятно ноет.       На журнальном столике, рядом с креслом, где я покоилась, находятся стакан с водой и небольшая беленькая таблетка. Тут же заглатываю ее и запиваю водой, чувствуя невероятное облегчение от этой живительной влаги.       Обстановка в комнате мне отлично знакома, поэтому я сразу же отвечаю на свой же риторический вопрос о моем местоположении. Обои светлых тонов, на которых изображены различные геометрические фигуры; два огромных окна, затянутых голубоватыми тюлями; небольшой диванчик, вмещающий двух-трех человек, у одной стены; и кресло, где сижу я, со столиком, у другой.       На столике, помимо пустого стакана, еще стояла стеклянная ваза, а в ней букет лилий, которые источали прекрасное благоухание. Я так ими залюбовалась, что даже на секунду забыла, где нахожусь.       У хорошего друга нашей семьи, а по совместительству и психолога — Светланы Егоровны. В одной из комнат ее частной клиники. Все ясно. Я опять довела себя до срыва.       Рядом с креслом находится дверь, за который слышны голоса. Моего отца и тети Светы. И причем информация, которую я слышу, не очень обнадеживающая.       — Слава, меня всерьез беспокоит ее нынешнее состояние. У нее тяжелая психологическая травма. И, похоже, что теперь уже точно нужна помощь специалистов. Потому что самостоятельно она уже не справляется.       — Но, Света, дай ей еще один шанс, я обещаю, что огражу ее от любых внешних раздражителей.       — Ты не понимаешь, насколько это серьезно. Неизвестно, что она может вытворить. А вдруг она причинит кому-нибудь вред?       — Да что ты говоришь? Что она может сделать? Видела бы ты ее, она была как новорожденный котенок — слепой и ничего не понимающий. Кому она может навредить в таком беспомощном состоянии. Скорее ей причинят боль, чем она. Хоть она у меня и боевая девчонка…       — Но тем не менее, перед истерикой, она повысила голос на свою классную руководительницу и одноклассника. Ладно, что это произошло на глазах Надежды Павловны, она знакома со всеми обстоятельствами, а если бы это был другой человек? Ее ведь без разборок могли прямиком увезти в клинику, и я уже ничем не смогла бы помочь вам.       — Мы благодарны тебе за твою помощь, Света, за то, что ты делаешь для нас… — папин голос звучал обреченно.       — Если она навредит кому-нибудь, это будет на моей совести. Осознавай это. Если это повторится, знай, что… что я больше не смогу прикрывать ее.