По объявлению

Его губы, руки, все тело — прикосновения отзывались во мне. Будто камень, упавший на ровную водянистую гладь, после столкновения с которым поверхность покрывалась рябью. Он касался, а мое тело отвечало, будто веками было рядом с ним, будто всегда дрожало только под ним, изнывая. Я ощущала его везде: он как сетью опутал со всех сторон поцелуями, пальцами. Макс. Максим. Это имя я выстанывала вновь и вновь, когда он находил особенно чувствительное место, буквально моля не останавливаться. Он целовал меня, как никто и никогда. Так путник впитывает спасительную влагу всем телом, как он находился во мне: душой, телом, разумом. Он влезал под кожу, оставлял следы, помечая, присваивая. А мне все равно. В тот момент никто больше не смог бы затмить его. Хотя почему в тот момент? Теперь и навсегда. Его руки касались тела, ненавязчиво избавляя от одежды. Зачем она вообще нам нужна? К черту одежду, к черту весь мир. Хочу быть с ним. Майка слетела первой, после ее снятия я молила его продолжить, но он беспощадно изучал открывшуюся ему территорию моего тела. Следом слетел лиф, последствия этого поступка были необратимы. Сминая белье, губы, кожу, души, мы впивались друг в друга, ища спасения от проблем, от повседневности. Он бросал меня, наполненную агонией, на вершину, а затем останавливался, уверенно скидывая вниз, к себе в объятия. Снова и снова, будто издеваясь, он наполнял меня томительным зудящим ожиданием удовольствия и вновь опускал на землю, прекращая садисткие движения. Стянув с меня штаны, он открыл себе такой простор, что спустя время у меня уже срывался голос. Изводя, сцеловывая стоны, наслаждаясь, он в очередной раз заставлял мое тело томиться в ожидании. Я умирала в его руках, но заново воскресала, ощущая, что так просто эта ночь не закончится. Он едва касался меня, но я мгновенно отзывалась. Сквозь усталость, пелену наслаждения, с возвышенности и с самого дна я отвечала ему на все. Я принадлежала ему целиком, ощущала. Своими прикосновениями он будто звал, вытаскивал откуда-то издалека, соединяясь воедино. Это непередаваемо, когда души преодолевают преграду длинной в жизнь, сливаясь телами. Это непередаваемо, когда руки, которых ты не знала несколько месяцев назад, ищут тебя не физически, а выкапывают из твоих страданий, разрывая свою боль на части, лишь бы быть рядом. Это непередаваемо, когда он здесь, а ты там, но вы ощущаете друг друга. И вот я даже с закрытыми глазами, обессиленная и все еще жаждущая его, ощущаю его приближение. Он всего лишь снял с себя последнюю одежду, но тело реагирует на малейшие изменения в нем не физически — на уровне души. Я больше ничего не слышу здесь — лишь свое тело и его. Воздух не просто наэлектризован, я могу потрогать его. Он мой воздух. И между нами больше нет пустоты. Мы целое. Какое к черту чувство наполненности? Я существую с ним. Только с ним, не иначе.

***

Просыпаюсь я от собственного крика. В комнату влетает Макс и подскальзывается на коврике, чуть не падая. — Что случилось? — его красные глаза видно даже в темноте. Я лишь закрываю глаза ладонями и отрицательно мотаю головой, мол, ничего. — Кошмаришь? — от его дневного спокойствия не осталось и следа, да и выглядит он, будто и не спал вовсе. — Неважно, — я кусаю губы, подавляя всхлипы. Макс подсаживается на кровать. — Ты не спал что ли? — Неважно, — повторяет он за мной, залезает под одеяло и прижимает к себе. — Спи. Его слова не терпят ослушания, но я прекрасно понимаю, что не усну. Полежав так какое-то время, чувствую, что и он не спит. И я решаю рассказать причину своего сегодняшнего поведения. — Макс, — я хочу начать аккуратно. Но еле сдерживаюсь, чтобы не заплакать, обдумывая, с какой стороны зайти. — Ты терял когда-нибудь близких? Он резко поворачивает голову, и я краем глаза наблюдаю, как его глаза увеличиваются. — С чего такой вопрос? — он снова говорит своим бархатистым голосом, который меня успокаивает. — Ну скажи: да или нет? — я поворачиваюсь к нему, чтобы видеть реакцию. — Да, — короткое, прерывистое "да", и я понимаю, что он как никто в курсе тех чувств, которые я испытываю. — Я потерял родителей в неполные восемнадцать. Пока оформлялись все документы, наступило мое совершеннолетие, и меня выпустили в свободное плавание. Было сложно, но я, как видишь, справился. Вот так. Коротко, холодно, лаконично. Как будто о погоде говорил. Сколько лет назад это было? Семь-восемь... — Два года назад, тоже под новый год, папа попал под машину. Мгновенная смерть, — мой голос местами проваливается в шепот, а на последней фразе срывается во всхлип. — Поэтому мы с мамой так реагируем. Прости за эти истерики, — я уже не смотрю на Максима. Не хочу видеть жалости. — Я боюсь повторения, а мама — оставить меня одну, хоть я уже и совершеннолетняя. Последние два Новых года были просто кошмарными. Поэтому, наверно, она так спешит домой, не понимая, какой вред это может ей нанести, — я закрываюсь одеялом под горло и ищу поддержки в мужском плече. — На самом деле, — начинает мужчина, — не такой уж и большой может быть этот вред. Твоя мама действительно отделалась довольно легко. Я спрашивал лечащего врача. Трещина в малоберцовой кости и вывих локтя — это надо было в рубашке родиться. Она испугалась больше, чем пострадала, я думаю. Операция проводилась, чтобы собрать осколки локтя в порядок, к мне пояснили. Мужчина замолкает, я чувствую, как он поглядывает на потолок, потом в окно, поглаживая меня по голове пальцем. — Макс, — любопытство меня когда-нибудь убьет. — Спать, — очередной приказ, выполнение которого неоспоримо. — Завтра будет новый день, — чуть мягче. Он касается губами моего лба и закрывает глаза. Я лишь сильнее прижимаюсь и стараюсь уснуть. Больше этой ночью кошмары меня не донимали.

***

Мама с самого утра, как Макс привез нас, носится по квартире, адски хромая. Я постоянно усаживаю ее, говоря, что все сделаю, лишь бы только она не вставала, но эта в задницу ужаленная женщина продолжает скакать по квартире. — Мама! — гаркаю я наконец. — Ты любо сядешь, либо я тебя привяжу! Она еще слегка бледная, но уже сияет, как начищенный самовар. — Лучше Максимку позови, — заговорщицки шепчет она, будто он может услышать. У меня же вырывается лишь сдавленный стон: мало же мне его было последние два дня. Кстати говоря, надо отдать ему подарок. Не забыть бы. Мысленно ставлю себе это в важные дела, но мгновенно забываю, когда мама в очередной раз встает со своего места, и игра "усади родительницу на место" начинается заново. — Доча, помоги мне повесить гирлянду, — раздается где-то под потолком гостиной. Да она там совсем головой ударилась?! — Мама! — вновь кричу я. — Ты охренела?! Она с умилительным лицом поворачивается ко мне и задевает рукой банки, стоящие на стеллаже. Те с диким грохотом падают и разбиваются. На какого, спрашивается, хрена то?! Я вновь усадила маму за стол и сказала ей нарезать салаты. Ну как с ребенком, в самом деле. Когда я уже почти добралась с веником и совком до комнаты, меня останавливает звонок в дверь. Это еще что такое? Как истинная бессмертная повторюшка за Максимом, открываю дверь, не глядя в глазок. Собственно, вспомни солнце, вот и лучик. — У вас тут все в порядке? — с порога он заглядывает в квартиру. Я поворачиваюсь корпусом на кухню — мама видит нас — и поднимаю ей два пальца вверх, сжав губы в тонкую линию, как бы говоря, что она успешно сделала, что хотела. — Да, — отвечаю я псевдоравнодушно, — мама веселится. Тебя вызывает. — Его выражение лица, наверное, называется недоумение. Точнее недоумение в кубе. Бесценно, наблюдать это, но все же я его приглашаю войти. — Ой, Максим, вам наверное, скучно там одному, — послышался голос с кухни. Господи, мам, не надо, пожалуйста, я знаю, что ты хочешь сказать. — Может вы, — пожалуйста, мам, — останетесь с нами на новогоднюю ночь? — господи, придурок, скажи, что у тебя дела, прошу тебя, будь человеком. Какая разница, что было этой ночью. Макс, ну пожа... — Ну, если никто не против, я могу остаться, — идиот. Зачем? Боже, за что? — Ой, а давайте, я нарежу салаты, а вы пойдете доукрашаете квартиру? И елку тоже, наверно, можно, — мама смирно сидит, но активно щебечет из кухни. Нам ничего не остается, кроме как согласиться. Когда мы выходим из поля зрения этой сумасшедшей женщины, Максим, сгребает меня в охапку и целует. Почему он идиот? Почему остался? Именно поэтому. Я тону в нем. Меня словно засасывает в этот чертов водоворот чувств. Ой, господи, украсить квартиру? Если только мозгами, которые вышибает у меня от одного его присутствия. — О каких там гирляндах болтала твоя мама? — он нехотя отпускает меня, а я молча хватаю оставленные веник и совок и бреду убирать разбитые банки. Разобравшись с осколками, я взбираюсь на табуретку, на которой несколько минут назад стояла мама. Как она с гипсом туда забралась-то вообще? Я цепляю гирлянду за крючок на стеллаже, задрав руки, и в это же мгновение ощущаю поцелуй где-то в районе оголившейся поясницы. Мурашки обезумевшим табуном пробегают от макушки до пяток. Не долго думая, Макс сажает меня на шею и проносит по комнате, чтобы я развесила оставшиеся светящиеся лампочки, мишуру и шарики под потолком, затем берет звезду и передает мне наверх, я же, в свою очередь, торжественно водружаю ее на верхушку елки. — Раз, два, три, — мурчит он, — елочка, гори! — он вставляет вилку гирлянд в розетку, и комната наполняется волшебным светом. Красота... Спустив меня с плеч, Макс вновь целует меня, крепко прижимая к себе. Я физически чувствую, что и он, и я хотим повторить то, что творили ночью. Не стесняясь мамы, сидящей через стену, он задирает мою майку и нагло блуждает по ставшей столь чуткой к прикосновениям коже: спина, живот, грудь. Шумно выдыхая ему в губы, я отрываюсь. — Имей совесть, — шепчу. Он лишь отрицательно машет головой и продолжает еще наглее. И тут я вспоминаю про подарок. — Ой, подожди, — я хватаю его за руки, чем вызываю его неподдельный интерес. — Я сейчас! — и выбегаю в свою комнату. Там стоит заветная коробочка. Поправляя бант, я убираю ее за спину. Да уж, сейчас идея про рельефные сверхчувствительные презервативы уже не кажется такой глупой. Но я отметаю эту мысль в сторону и аккуратными мелкими шажками вхожу в комнату. Макс сразу же пытается посмотреть, что за моей спиной, но я увиливаю, пытаясь остановить его. — Макс, Макс, стой, — шепчу я, когда он пытается отвлечь меня поцелуем. Он любопытно разглядывает меня, а я чувствую, как краснею. Хотя чего это я: стонать и извиваться под ним мне не стыдно, а подарок дарить... Дура. Видимо поток этих мыслей отобразился на моем лице, и Максим улыбнулся. — В общем, — неловко начинать. И совершенно не знаю, что говорить. — Это тебе, — пауза, — от меня, — я достаю из-за спины коробочку и протягиваю ему. А еще физически ощущаю, как вслушивается моя мама. Он смотрит на меня пристально, не отрываясь, но в его взгляде читается такая детская мальчишеская радость. Совсем не таким я увидела его на первом занятии. Не открывая моего подарка, она достает из заднего кармана небольшой конверт. Видимо, недоумение на моем лице слегка разочаровало его, потому он закатывает глаза и произносит короткое: — А это тебе, — аналогичная пауза, — от меня, — он смеется одними глазами, это видно невооруженным глазом. Я беру конвертик из его рук и плюхаюсь на диван, стоящий за моей спиной. Он повторяет мое движение. Я отрываю липкий слой конверта, он развязывает бант. Я открываю конверт, он снимает крышку коробки. Я заглядываю в конверт, он изучает глазами содержимое. — Спасибо, — выдаем мы полушепотом в один голос. Я бросаюсь в его объятия. — Господи, как ты запомнил? — я целую его в щеки, губы, обнимаю. Да, это те билеты на концерт, о котором он говорил, когда я рассказала ему про выступление. Там же столько всего произошло потом. — Я сразу в тот же вечер их и заказал, — улыбается он и сажает меня к себе на колени, положив сверху коробку. Я обнимаю его за шею. — Это именная ручка? Круто, — с поистине детским восторгом он рассматривает ее, играет бликами. — А это... Подожди, это запонки с моими инициалами?! — он восхищенно смотрит на них. — И перышко. Русский язык, — на его лице блуждает улыбка, будто он что-то вспоминает. — Ты даже не представляешь, что значат эти вещи для меня, — он тяжело вздыхает мне в шею, прикрыв глаза. Что я сделала не так? Но не рискую спрашивать. Просто целую его в лоб.

***

До Нового года еще час. Вместе с Максимом мы быстро и весело расставляем все, что до этого весь день нарезали и раскладывали под его уморительные шутки. Стена между нами рухнула, он больше не строит из себя умудренного опытом старца, а показывает себя настоящего — юного, молодого, беззаботного и почему-то бессовестно счастливого. Мы уже давно сели за стол, включив какой-то музыкальный канал, и беседовали на отвлеченные темы, когда ему на глаза снова попалась отставленная в сторону коробочка. Он с нежной улыбкой провел по буквам и рисункам, сильнее прижимая меня к себе. — Когда я был маленький, — начал он после небольшой паузы. — Лет, наверное, в десять. Мне задали сделать семейный герб, — он вновь блаженно улыбнулся, предаваясь воспоминаниям. — Мой отец — писатель, а мама, филолог по профессии, — его редактор. Они вместе писали восхитительные детские сказки. И вот на этом задании мы вместе придумывали целую историю, рисуя вымышленный герб, — его пальцы касались маленьких букв. — За основу мы взяли точно такое же перо, потому что уже тогда я чувствовал тягу к родному языку. А эта буква... Имена моих родителей, мое, так уж сложилось, начинаются с этой буквы. Три М: Максим, Матвей и Мария. Я сжала его руку и погладила по щеке. Он был опечален, это очевидно, тосковал, быть может, но для него это больше не горе. Он пережил эту боль и оставил о родителях лишь светлые воспоминания. Мама старалась не подавать признаков жизни, я тоже еле дышала, а Макс просто смотрел куда-то в сторону, обнимая меня. Очнулись мы, когда президент уже заканчивал свою речь. Второпях, открыли шампанское, разлили по бокалам напитки. К двенадцатому удару все трое сидели и мысленно просили у высших сил самое важное. Максим сжимал мою ладонь, рядом была мама. Дорогая вселенная. Пожалуйста. Я просто хочу быть счастлива.