Я искал тебя так долго.

Гарри не спал почти всю ночь. Он кутался в пуховое белое одеяло, которое обволакивало его, как облако сладкой ваты, но не мог уснуть. Его пятки мерзли от сквозняка, гуляющего по паркету. Он поджимал их под себя, сворачиваясь маленьким комочком, оставляя на поверхности лишь кончик носа. Гарри не было страшно, просто однажды ему сказали, что когда человек мерзнет, ему снятся кошмары. На стене тихо тикали часы, из приоткрытого окна дул свежий воздух. Тишину комнаты нарушали только отдаленные звуки проезжающих машин и сирены скорой помощи или полиции. Нью Йорк никогда не спит. Вечное движение, вечная жизнь, вечное дыхание. Вдох - выдох, вдох - выдох. И Гарри не успевает дышать вместе с ним. Он захлебывается, он не успевает, он не чувствует ритма. Казалось бы, что может быть лучше для молодого человека, чем постоянные путешествия, вечеринки, алкоголь, силиконовые девушки, пластмассовые улыбки и кислое шампанское? Это подавляло. Со временем ты не наслаждаешься этим, а просто привыкаешь. Как многие привыкали к "запаху дома", который смешивал в себе ароматы постельного белья, пыли, книг, декоративных цветов, блинчиков и капелек молока на столе, так Гарри привыкал к запаху "дорогой, но пустой жизни". Это был смрад, смешивающийся из лжи, тщеславия, дорогого парфюма, накрахмаленных рубашек, аромата марихуаны, денежных купюр, насилия, принуждения и чувства ложной привязанности. Ты вертишься в этом проклятом ритме, истязая самого себя, не в силах что-то изменить. Ты бегаешь от одной студии к другой, стаптывая подошвы дорогих ботинок, которые далеко не первые в твоем гардеробе. Ты раздеваешься, тебя одевают. Маски сменяют одна другой. Улыбка, еще улыбка. А потом вечером, без сил, ты падаешь на матрас, укрываясь одеялом, не в силах сомкнуть веки. Одиночество холодной пленкой окутывает тебя с ног до головы, пробираясь в самые отдаленные закоулки сознания, разрушая стенки черепной коробки, истерзывая коридоры памяти и чувств. Гарри Стайлс был несчастен. Его знал весь мир. А он не мог пожелать кому-нибудь спокойной ночи. Абсурд. Будильник прозвенел ровно в пять часов утра. Кудрявый юноша поспал около трех часов. Но он так привык к этому режиму, что это не кажется ему чем-то сверх его возможностей. Все по привычной схеме. Радио, телевизор, холодный душ и чай. Но сегодня юноша был непривычно взволнован. Он едет в студию к человеку, который, мало того, что работает один, так его еще к тому же почти никто не видел. Это немного пугало, но в то же время завораживало. Это не было привычным, это заставляло сердце биться в учащенном темпе. В предвкушении чего-то захватывающего и прекрасного. Гарри видел снимки Луи Томлинсона, ведь посещал каждую его выставку. Которые, конечно же, проводились крайне редко. Но каждый раз оставлял в сердце кудрявого юноши какой-то трепет и ощущение волшебства. Его картины были чем-то невероятно прекрасным. Необычным. И вот сегодня Гарри станет частью этого волшебства. Поверить трудно. Луи, в своем письме, не давал детального описания, как Гарри следует одеться или сделать прическу. Там было просто время, когда тому следует приехать и дата съемки. Когда такси приехало, Гарри с замиранием сердца спускался по лестничному пролету. Он, словно бежал, перелетая по несколько ступенек разом. Встречный ветерок трепал кудряшки, выбивающиеся из-под черной фетровой шляпы с большими полями, развевая полы длинного пальто. Гарри буквально мог видеть, как горят его глаза и розовый румянец покрывает мягкую кожу щек. Когда Гарри стоял перед дверью Луи, было без двух минут восемь. И стук сердца буквально отсчитывал каждую секунду перед тем, как он приоткроет эту пыльную дверь, ассоциирующуюся у юноши с завесой тайны, как бы пафосно это не звучало. Минута. И тут дверь сама по себе распахивается. Голубые глаза с серыми и золотыми крапинками снизу вверх смотрят в изумрудные с карамельными всполохами вокруг зрачка. Проходит несколько секунд и в лицо Гарри Стайлса направляется сладковато-горький терпкий аромат кубинского табака, путаясь в упругих кудрях и оседая на тонкой шее, смешиваясь с ароматом Burberry и геля для душа. Дым застревает в пушистых ресницах и медленным облаком рассеивается в дверном проеме. - Гарри Стайлс, я полагаю. - прекрасный парень с достаточно высоким голосом внимательно осматривает лицо Гарри. И Гарри в ступоре. В шоке. В прострации. Он очарован, он удивлен, он заворожен. Не сказать, что он представлял Луи каким-то определенным образом, нет. Он просто вообще никак не мог его представить. Его фантазии блуждали от одного образа к другому, не останавливаясь на каком-либо определенном. Это было невозможно, так как нигде не было возможности найти хотя бы что-то о его личности, что уж говорить о внешности. - Да. - почти шепотом выдавил из себя Гарри. - Я не думал, что ты такой высокий. - слегка сконфуженно сказал Луи. - ой, что это я. Проходи, пожалуйста. - Луи отступил, приглашая Гарри пройти в свою квартиру. И это место было таким же завораживающим и прекрасным, как и сам голубоглазый фотограф. Квартира была наполнена запахом индийских палочек, что стояли в коридоре прямо на полу в банке из под апельсинового джема. Слева от двери стояла железная напольная вешалка, на которой кроме темно-синего шерстяного шарфа ничего не висело. Стены были выкрашены той краской, которой покрывают школьные доски в школе. На них везде были сделаны какие-то заметки, списки. Фотографии были прикреплены на магниты и маленькая гирлянда из китайских бумажных фонариков разместилась прямо над проемом в следующую комнату. - У меня слегка не прибрано. Эм, - немного замялся Луи, но тут же взял себя в руки. - ко мне не часто приходит кто-то чужой. А свои уже давно привыкли ко всему этому. - сказал он, обведя рукой комнату, в которой прямо сейчас находился Гарри. Гарри перевел взгляд на прекрасного парня, что сейчас так мило оправдывал место, в котором он жил и создавал свои прекрасные работы. Луи был на голову ниже кудрявого юноши. Его карамельные волосы были зачесаны на правую сторону. Свободная белая футболка была перепачкана различными красками. В его волосах виднелись серебряные блестки, которые осыпались на ресницы и щеки. Ох, черт. Татуировки. На ключицах, на открытых участках рук. На правой стороне шеи. На фалангах пальцев. Может быть, даже на ногах? Серые спортивные штаны уютно свисали с его бедер, а светло-голубой кардиган мило спадал с плеча, отчего Луи часто его поправлял. - Луи, тут так.. красиво. - все, что мог сказать Гарри. - Невероятно. На абсолютно белом полу лежал круглый черный ковер. Под окном в старой деревянной раме, выкрашенной в белый цвет, стояло несколько стеклянных горшков, в которых росли сиреневые фиалки, кустик лаванды, кактусы, несколько декоративных деревцев и даже желтый нарцисс! Еще тут имелся рабочий стол, заваленный книгами, свечками, фотографиями, журналами и заставленный чашками. Над ним на стене висел плакат Дэвида Боуи, несколько виниловых пластинок. Так же тут имелся книжный шкаф, проигрыватель для тех самых пластинок и большой белый диван, накрытый пушистым пледом. Это было так уютно и тепло. - Оу, ты первый, кто так говорит. - лучи утреннего солнышка путались в волосах фотографа, делая его невероятно очаровательным. Как мир мог жить без представления о таком прекрасном и застенчивом человеке, как Луи? От своих мыслей Гарри даже стало немного не по себе. - Пойдем уже приступим к фотографии. Пожалуйста? - голос Луи стал немного веселее и он застенчиво заправил свою челку за ухо. - Конечно! И именно в тот момент Гарри почувствовал себя в сказке. В волшебстве. В каком-то путешествии. Луи почти не говорил Гарри, как тому стоит встать, как запрокинуть голову, как смотреть на него, как улыбаться, как ставить руки и так далее. И это лишь малая часть того, что делало эту фотосъемку особенной. Гарри был одет в простую льняную белую рубашку и белые свободные шорты. Все. Но на протяжении всего процесса на его лице побывали серебряные и золотые блестки, которые расположились прямиком под его большими глазами. Это была серия портретных снимков. Луи просто крупно снимал его глаза, улыбку, то, как Гарри смешно морщит нос и чихает от этих самых блесток. Потом Луи фотографировал его пальцы и ступни. Потом Гарри сел на подоконник и свесил свою голову вниз так, что его кудри как будто летали. Потом на его голове покоился венок из фиолетовых ромашек. Потом Луи заставил того снять рубашку и шорты. Гарри снял венок и Луи просто фотографировал его ключицы, его родинки под разными ракурсами, играя с естественным светом и цветными линзами. Потом произошло то, чего Гарри совсем не ожидал. Луи просто подошел и карандашом для макияжа стал расписывать его тело разными словами. Такими, как "кудряшка", "белоснежная улыбка", "пушистые ресницы", но Гарри заметно погрустнел, увидев на щеке надпись "грустные глаза" и "одиночество" под правой ключицей. Это было что-то, выходящее за грани. Что-то невозможно прекрасное. Что-то, пропитанное счастьем, ответными улыбками и теплом. Но никак не холодом одинокой лондонской квартиры и тиканьем часов, отсчитывающих моменты его молодости. День подходил к концу, когда оба парня сидели на полу, соприкасаясь ступнями, держа в руках чашки с чаем. Блестки совсем осыпались с лица Гарри, оставляя там лишь маленькие сверкающие звездочки. В его кудрях были одиночные лепестки ромашек, а левый глаз принял на себя эксперимент в виде голубой линзы. Пар от ароматного чая витал в воздухе. Гарри очень внимательно смотрел за окно, лучи заходящего солнца оседали на его коже, будто подсвечивая, будто освещая изнутри ее и именно в тот момент "самый загадочный фотограф столетия", как его окрестили газеты и блоги, сделал свой лучший снимок. - Это был прекрасный день, Луи Томлинсон. - слегка усмехнулся Гарри. Он не хотел покидать эту уютную квартиру и такого прекрасного и талантливого человека, как Луи. Этот день даже не был похож на его обычный рабочий день. Потому что "работа" не доставляла Гарри никаких трудностей. Он не был ограничен. Он был свободен. - Есть ли возможность, что мы снова когда-нибудь увидимся? - Гарри надеялся, что грусть и надежда не так откровенно выдавали его. - Никогда не позволяй своим глазам грустить, Хаз. Все возможно. - и Луи просто встал на носочки и поцеловал Гарри в кончик носа. Луи пах карамелью, теплотой джемпера, деревянной мебелью и голубым стеклом из его линзы для фотоаппарата. - Спасибо Лу. Прощай? - он отступает за порог. - До свидания, Гарри. И вот пыльная дверь, приоткрывшая Гарри изумительный и волшебный мир "самого загадочного фотографа тысячелетия" тихо закрывается за ним. Кудри Гарри пахнут кубинским табаком. В его волосах цветы и блестки. И он просто тихо спускается вниз, чтобы вернуться в свою холодную квартиру. И он не замечает, как засыпает с мыслью о теплой квартире с одной голубой линзой в его левом глазу. Этот день определенно поменял жизнь Гарри Стайлса в лучшую сторону, поселив в груди, где-то в области сердца, маленький огонек.