За холодной звездой

Все твои победы лишь чьё-то поражение. Анжелика Миропольцева

Аслауг считала себя сильной. Не зная ни матери, ни отца, она научилась управлять обширными землями, доставшимися ей от родителей, обороняла их, когда в том была нужда, и выжила в жестоком мире, подчинённом одним лишь мужчинам; она выносила и родила пятерых детей, и их пороки и болезни не сломили её, как не сломили ссоры с мужем и долгое отсутствие Рагнара; она управляла и Каттегатом, останавливала споры на грани кровавой резни, примиряла враждующие семьи. Даже потеряв мужа, она не сломалась. Она всегда жила в мире с Богами, и Боги давали ей силу. Но не теперь. Ей, конечно, и прежде не однажды случалось провожать сыновей в дальние походы. То были походы ради наживы, ради золота и рабов, и готовились к ним молодые воины под песни и шутки, пытаясь перещеголять друг друга в удали. Но Аслауг была всегда уверена в успехе набегов, как и в том, что её дети – и Бьёрн, которого она тоже считала родным – вновь ступят на родную землю. И никогда прежде все её дети не покидали Каттегата одновременно. Теперь всё было совсем по-другому. Не было ни песен, ни шуток, ни глупого хвастовства; она практические не видела ни сыновей своих, ни дочь, ни пасынка, от рассвета до заката пропадавших то в кузнице, то на верфях, то во дворе с мечами в руках. И всегда теперь на их лицах была написана мрачная решимость, которую не развеять было ни ласковыми уговорами, ни угрозами. Её хрупкая прекрасная дочь, её принцесса, которую она растила в любви и неге, которых никогда не было у самой королевы, превратилась в воительницу с жёстким стальным взглядом. Ивар, её несчастный искалеченный сын, был словно сосуд, переполненный кипящей яростью, которую необходимо было непременно выплеснуть; он соорудил себе костыли и ежедневно учился стоять на ногах, превозмогая боль, желая быть ничем не хуже братьев. Когда Аслауг робко, боясь породить ненависть в сердцах своих младших детей, пыталась отговорить их от похода на саксов, и Раннхильд, и Ивар смотрели на неё так, что этот взгляд потом долго жёг сердце несчастной женщины. Дни приготовлений и грусти пролетели непозволительно быстро, и Аслауг и оглянуться не успела, как уже стояла во главе жителей Каттегата у причала. Восемь драккаров с туго свёрнутыми парусами – мощная сила – покачивались на морских волнах. Гребцы и воители ещё не заняли своих мест на скамьях у вёсельных уключин, на носу или у мачты; все они стояли на берегу в ожидании прощального слова королевы и последних объятий родных. Поднявшийся с самого рассвета ветер беспощадно трепал плащи и юбки. Глаза Аслауг слезились, но королева улыбалась, убеждая себя и всех остальных в том, что слёзы эти были вызваны лишь резкими порывами ветра. Ей, отправляющей всех своих детей на такое славное дело, как месть за прославленного отца, полагалось не плакать, а радоваться. Она должна была гордиться – и гордилась – ими, но эта гордость удивительным образом соседствовала в её душе с невыразимой болью. И что за беда, если сердце её истекало кровью при одном только взгляде на своих таких повзрослевших, серьёзных сыновей и дочь, облачённых в дублёную кожу, не боящуюся ни соли, ни воды, ни ветра, ни удара вражеского меча? Никто не узнает о том, что чувствует на самом деле мать, расставаясь со своими детьми, посылая их в путь, из которого не вернулся их отец. Возможно, лишь Лагерта могла понять её, но всё же не до конца: Бьёрн отправлялся вместе с матерью, разве что на другом корабле, но Лагерта сможет видеть его каждый день, сражаться с ним бок о бок и, если понадобится, отдать за него свою жизнь. Аслауг хотела бы иметь такую же возможность, но Боги сделали её правительницей, а не воином, да и разделить свою жизнь между пятерыми детьми она не могла, как не могла бы при случае выбрать одного, чья жизнь была бы для неё наиболее драгоценной. - Сегодня вы отправляетесь в великий поход! Мой муж, ваш конунг, смотрит на нас из Вальхаллы и радуется, что столько сильных, смелых воинов отправится в великий поход против саксов! – ей приходилось говорить громко, чтобы перекричать свист ветра и шум поднимавшихся волн. Аслауг с тревогой следила за уровнем воды под досками причала: когда начнётся отлив, корабли должны будут сняться с мест. – Уверена, вы покроете славой себя и имя своего конунга, свою родную землю и своих родных! И привезёте богатую добычу! Я знаю, что Рагнар хотел бы сейчас быть среди вас, сражаться с вами плечом к плечу и победить, как побеждал много раз! Но теперь его нет, и на битву отправляются мои сыновья и моя дочь, - голос её едва не сорвался, королева моргнула, стряхивая повисшие на ресницах слезинки, из-за которых весь мир казался зыбким и расплывчатым, - и я не могу выразить, как горжусь своими детьми! Как я горжусь своим народом! Я буду молиться о вас, и, уверена, Боги даруют вам удачу в бою и счастливое возвращение на родину! Воины грянули мечами о щиты, громким воплем подтверждая слова своей королевы. Аслауг обвела их взглядом, подмечая молодые и старые лица. Гутрум, пасынок Бьёрна, недавно ставший отцом, тоже отправлялся с ними, а вот Торви по объединённому настоянию мужа, сына и Лагерты, оставалась в Каттегате, и её мнение по этому поводу вполне красноречиво отражалось на тонком худом лице. Словно подавая сигнал к прощанию, Гутрум первым шагнул к матери, стоявшей по левую руку королевы в окружении четверых маленьких сыновей. Толпа рассыпалась, каждый подходил попрощаться со своей семьёй. Немного помедлив, королева подошла к своим детям. Она пристально рассматривала их, в тысячный раз подмечая мельчайшие черты их лиц: Уббе и Ивар больше походили на отца, тогда как Хвитсёрк, Сигурд и Раннхильд удались в неё, с её вытянутым лицом, русыми волосами и разрезом глаз; и только глаза у всех пятерых были отцовскими, льдисто-голубыми, холодными и пронзительными, как и Бьёрна. Её пасынок выглядел настоящим мужчиной, вождём, и с удивлением Аслауг обнаружила, что в его густой светлой бороде пробивается первая, почти незаметная ещё седина. Бьёрн был, как и всегда, серьёзен и собран, Раннхильд прятала глаза, стараясь не встречаться с матерью взглядом, а по лбу Ивара, несмотря на прохладный день, крупными каплями катился пот – ему стоило невероятных усилий стоять, опираясь на свои костыли, но возвращаться в привычное горизонтальное положение упрямец не желал, даже невзирая на боль. - Мы вернёмся, мама, - честно, как в детстве, проговорил Сигурд, глядя на женщину своими разными глазами. – Обещаю. - Мы обещаем, - добавил за всех Ивар и, неуклюже переступив на своих слабых ногах, поцеловал Аслауг в щёку. - Мы просто не можем иначе, - раздался тихий голос Раннхильд. По лицу девушки проскользнуло виноватое выражение, но тут же оно сменилось уже привычным выражением упрямства. - Да, я знаю, - а что она могла ещё им сказать? Чувство собственного достоинства и желание остаться в глазах детей королевой, а не плачущей испуганной женщиной, помешало ей произнести те слова, которые ей диктовало сердце. – Каттегат будет ждать своего конунга, - обратилась она к Бьёрну. К ним подошла Лагерта, распрощавшаяся с невесткой и внуками. Воительница не доставала собственному сыну и до плеча, но всё же выглядела весьма внушительно в своей броне, с мечом и щитом. - А я присмотрю за тем, чтобы твои дети выполнили свои обещания. Как и обещала. Аслауг лишь склонила голову. И тут вдруг, к невыразимому удивлению королевы, Лагерта шагнула к ней и заключила её в крепкие дружеские объятия. Несколько слезинок скатилось по щекам королевы, прячась в густом меху, которым был оторочен плащ воительницы. Возможно, они так и не стали подругами, но обе они были матерями, которые посылали своих детей на смерть, и это сделало их роднее, чем если бы они были сёстрами, рождёнными одной матерью.

***

Жирный чёрный дым низко стлался над землёй, в рассветном свежем воздухе витал горький запах гари. Саксонская деревня медленно догорала, редкие сполохи огня то тут, то там освещали распластанные неподвижные тела. Раннхильд утёрла кровь, бежавшую из разбитого носа, и подошла к Лагерте. В руках у воительницы был массивный серебряный крест с грубым изображением распятого человека. Повертев его в пальцах несколько секунд, женщина бросила его на небольшую кучку серебра. Несколько блюд, грубоватых, но сделанных из драгоценного серебра валялись на каменных ступенях христианского святилища вперемежку с несколькими горстями серебряных и медных монет, тонкими жалкими серебряными цепочками и браслетами. - Жалкая добыча, - сидевший здесь же Ивар презрительно сморщил нос. Была ещё ночь, самое дремотное время, когда два их корабля пристали к берегу тихой бухточки. Вероятно, жители этой деревни так и не поняли, откуда свалились на них враги. Кого-то зарубили в постелях, кому-то удалось бежать, кто-то так и не проснулся, но несколько десятков мужчин оказали нападавшим отчаянное сопротивление. Вилы, кирки и кухонные ножи, конечно, не могли тягаться с обоюдоострыми мечами северян и тяжёлыми боевыми секирами, но трое воинов всё-таки отправились в Вальхаллу, а ещё десятку понадобилось перевязать раны. Для Раннхильд это был первый бой, и Боги поставили ей в соперники могучего мужчину на две голову выше её, настоящую гору из мышц. От его удара, который пришёлся девушке в нос, в голове дочери Рагнара всё ещё раздавался назойливый звон, но она оказалась проворнее его во много раз, а её меч разил точно и быстро, и очень скоро прошил мускулы и кости противника как раз там, где билось его сердце. - Это лишь деревня, Ивар, - спокойно возразила юноше Лагерта. – Они почти всегда бедны, если не считать драгоценностей, спрятанных в церквях. - Похоже, их бог любит богатства и украшения, - носком сапога Раннхильд пошевелила их добычу. Серебро отозвалось тонким мелодичным звоном. - Похоже на то, хотя наш Ательстан говорил, что его богу не нужно ничего, кроме молитв, - с сомнением отозвалась воительница. Прошло много лет с тех пор, как она в последний раз ступала на земли христиан, и ещё больше с того дня, когда она обнажала свой меч против них. Когда вдали показались очертания этого селения, Лагерта мгновенно вспомнила Ательстана, ставшего для них с Рагнаром другом, да ещё Эгберта, нежного, ласкового… вероломного и подлого. Уходя из Каттегата, она полагала, что убегает от призраков прошлого, мучивших её там, но она никак не ожидала встретить других призраков на чужой земле. Раннхильд, плывущей на её корабле, и Ивару с Сигурдом, чей корабль шёл вместе с её, было проще: для них эти земли были лишь долгожданной добычей, а люди, населяющие их, - врагами, все, как один, ответственными за смерть их отца. - Не знаю, как их богу, а мне нужно кое-что побольше, чем эта никчёмная кучка серебра. И я думаю, мои братья согласятся со мной, - глаза младшего из сыновей Рагнара горели неистовым огнём. Будь его воля, все земли саксов превратились бы в пепел. – А тебе, Лагерта, разве нет? Ты помнишь ещё тех людей, которых вы с отцом оставили здесь в качестве поселян? Она вздрогнула под взглядом Ивара Бескостного. Она полагала, что ему, как и другим молодым людям, плевать на то, что было уже больше десяти зим назад. Однако, выходит, память и об этом была жива в них, и гнев этот толкал их на битву. Теперь Лагерта по-новому посмотрела на этого юношу: он больше не был несчастным изломанным мальчишкой. Этим утром Ивар Рагнарссон стал воином, и никто не осмелился бы сказать, что он предпочёл спрятаться, а не сразиться с врагами. Как настоящий змей, он разил саксов с земли, оттуда, откуда они не ждали удара. И, кажется, теперь он был крайне доволен собой. Юноша и сейчас не смыл с лица крови врагов, хотя это уже Лагерта считала глупым ребячеством, и зубы его поблёскивали меж губ, покрытых кровавой коркой, когда Ивар насмешливо улыбался. - Я никогда не забывала о них. Сигурд, ходивший к драккарам, вернулся, задумчиво почёсывая затылок. - Мы взяли двадцать рабов. Это больше, чем нам нужно сейчас, когда мы направляемся вглубь Уэссекса и Нортумбрии. Ты ведь ещё собираешься заглянуть в Уэссекс? – он вопросительно посмотрел на первую жену своего отца. Лагерта взглянула на парня снизу вверх и утвердительно кивнула. Несмотря на то, что она так же желала отомстить королю Элле за смерть Рагнара, она чувствовала себя обязанной завершить давние дела, связывавшие их с королём Уэссекса. Ради них с Рагнаром, ради тех, кого уже давно не было на свете. Сомнения отразились в разных глазах Сигурда, и она отлично знала природу их. Конунгом был Бьёрн, он вёл их за собой, и они все на всех восьми кораблях обязаны были подчиняться его приказу. Но даже Бьёрн не смог бы остановить её, даже Бьёрн. - Бьёрн будет спорить с тобой, - заметила Раннхильд, прикладываясь к фляге с прохладной водой. Женщина улыбнулась, щурясь на яркое солнце, поднимавшееся из-за горизонта. - Пускай. Даже несмотря на то, что он теперь конунг, он всё ещё мой сын. Шесть кораблей с шорохом вползли на песчаный берег несколько часов спустя, и в селении сразу же стало тесно. Дым развеялся, но тяжёлый запах гари всё ещё витал над обуглившимися останками домов. Хмуря брови, Бьёрн Железнобокий обвёл взглядом открывшуюся ему картину. Ивару в эти минуты его старший брат больше всего напоминал белого медведя: огромный, широкоплечий, с косматой светлой бородой и светлой косицей. Ещё большее сходство Бьёрну с могучим и страшным зверем придавал белоснежный мех на широком воротнике его плаща. Быть может, этот мех даже принадлежал тому самому медведю, которого Бьёрн много лет назад собственноручно убил. Юноша переглянулся с сестрой и по улыбке, притаившейся во взгляде и чуть приподнятых уголках губ Раннхильд, понял, что и ей пришло на ум то же сравнение. - Дым виден издалека, - он поднял глаза к голубому небу над головой. – И, конечно, вы дали уйти кому-то из жителей этой деревни. Сигурд и Ивар переглянулись. Старший из братьев пожал плечами. - Неужели ты хотел, чтобы мы преследовали каждого крестьянина? Их жизни ничего не стоят, - презрительно бросил он. Бьёрн строго посмотрел на братьев. Мальчишки, они ещё многого не понимали в искусстве войны, им ещё многому предстояло научиться, но эти жизненные уроки всегда были сопряжены с опасностью. От них, конечно, можно было ожидать промахов и ошибок, когда осознание собственной силы заставляло их забывать о хитрости и необходимой осторожности. Но Лагерта! Железнобокий удивлённо посмотрел на свою мать. Великолепная воительница, она почти не знала поражений, но это она возглавила этот набег и допустила эти ошибки. Неужели жажда мести за Рагнара настолько застила ей глаза, что она забыла, что это только начало, а главная битва ждёт их впереди? - Мы пришли сюда, чтобы отомстить за отца, а не для того, чтобы жечь и грабить деревни, - напомнил он. - Но разве одно другому мешает? – подала голос Раннхильд. - Да! – воскликнули оба брата. - Мешает! – рявкнул Бьёрн, намеренно не глядя на Лагерту. Он начинал выходить из себя. Он-то думал, что его братья уже взрослые мужчины, воины, а на поверку они оказались детьми, окончательно поглупевшими, как только земля саксов показалась на горизонте. Оставалось только надеяться, что Уббе и Сигурд не таковы, и на них можно положиться. – Вы, может быть, думаете, что эти разбежавшиеся крестьяне попрятались в лесу, но, уверяю вас, они побежали прямиком к королю Эгберту, и уже завтра он будет знать о нашем прибытии и выставит против нас всю армию Уэссекса! Глаза Ивара зажглись каким-то странным огнём. Изумление в его взгляде, направленном на брата, соседствовало с необъяснимой радостью и даже облегчением. - Ты что, боишься?! Вообще-то он всегда был с Иваром мягче, чем с остальными, неосознанно жалея его, и ему доставалось от Бьёрна меньше подзатыльников и тумаков, чем остальным братьям, но теперь Бьёрн с трудом подавил в себе желание сграбастать Бескостного за шкирку и встряхнуть как следует, как котёнка. Даром, что Ивар научился сражаться, несмотря на своё увечье, и ему даже удалось убить нескольких врагов, ума у него не прибавилось. Ему, должно быть, казалось, что каждая битва теперь будет подобна сегодняшней, но шутливое сражение с перепуганными крестьянами не шло ни в какое сравнение с битвой с хорошо обученным и как следует вооружённым воинством. Только его несчастный младший брат этого не понимал. - Я не боюсь, но я хочу уйти отсюда с победой, а не болтаться на виселице, как некоторые из наших людей! Полагаю, как и ты! Как и вы все! – он обвёл взглядом братьев и сестру, и остальных воинов, которые уже пришли с кораблей, чтобы послушать своего вождя. Кто-то ухмылялся в бороды, кто-то одобрительно кивал. Ивар теперь выглядел пристыжённым и даже немого испуганным, вся его бравада вмиг слетела с юноши. – То-то же. Немного позже, когда они пересчитали добычу и уселись у костров, он остался наедине с матерью. Лагерта то и дело прикасалась к руке Бьёрна, ненавязчиво и мягко, словно удостоверяясь в том, что он всё ещё здесь. - Что ты думаешь делать дальше? – спросила она сына. - Наш путь лежит в Нортумбрию. Король Элла, будь он проклят, должен ответить за то, что сделал с нашим отцом. Я заставлю его пожалеть о том дне, когда он поклялся извести Рагнара Лодброка. Какое-то время Лагерта молчала, глядя в танцующее пламя костра. - Тогда здесь наши с тобой пути снова расходятся, - с отчётливыми нотками грусти в голосе сказала женщина. Бьёрн не сумел сдержать удивлённого восклицания. - Что это значит? - Твой путь лежит в Нортумбрию, а мой – в Уэссекс. Там ждёт меня ещё один неоплаченный долг, мой и Рагнара. Ему будет спокойнее в Вальхалле, когда я его уплачу. При этих словах молодой конунг немого расслабился. - А, ты о тех поселянах… - Да, я о них, - слова её звучали резче, чем ей хотелось бы. – Это были наши люди, мы несли за них ответственность, мы привели их к гибели и забыли о них. И половины этого хватит, чтобы они прокляли нас, а Боги отвернулись от нас. Тот, кто нарушил свою клятву, заслуживает смерти! - Да, ты права, - подумав немного, заключил Бьёрн. – Когда мы будем плыть домой… - Нет, я сделаю это сейчас, - твёрдо заявила воительница, - иначе я не смогу спокойно спать. Ты возьмёшь пять кораблей – армия Нортумбрии всегда была сильнее. Мне останутся три драккара: мой собственный, Уббе и Олафа Виглафссона. - Ты уверена, что справишься? Эгберт, вероятно, уже предупреждён. Лагерта улыбнулась самой холодной, самой жуткой своей улыбкой. - Это его не спасёт. Саксы ждали их на песчаном берегу, вдали от стен города. Раннхильд скрипнула зубами от досады: слова Бьёрна, показавшиеся ей едва ли не трусливыми, оказались самым разумным из всего, что ей пришлось слышать за весь их поход. Они были окрылены лёгкой победой и предвкушением таких же славных побед, и поддались ложному великодушию и жалости. Раннхильд сама опустила меч перед заплаканной девушкой примерно одного с нею возраста, держащей на руках младенца. Она, дочь человека, опустошившего христианский монастырь, человека, в гробу вошедшем в Париж и заставившего короля франков склониться перед ним, держа меч у горла его дочери! Рагнар Лодброк не знал жалости к своим врагам, и, вероятно, смеялся над дочерью, глядя на неё из Вальхаллы! Вполне возможно, что эта девчонка, которую она пощадила, прибежала к королю Эгберту, чтобы предупредить его о плывущей по воде угрозе. Девушка до боли закусила губу, чтобы не всхлипнуть от осознания собственной глупости и унизительного страха, растекающегося по её телу. Сердце стучало где-то в горле, меч и щит, которые она держала в руках, вероятно, значительно прибавили в весе. Сквозь маленькую щёлку в стене щитов девушка видела своих врагов, готовых к бою. Лагерта была рядом с нею, плечом к плечу, Уббе был в двух шагах от неё, а рядом с ним – Гутрум. Раннхильд была не одна, но это слабо утешало её. Она больше не маленькая девочка, которая может спрятаться за спину брата, она воительница, валькирия… Права была мама: ей не следовало быть здесь. Нет! Вдруг возникший перед её взором образ отца обжёг её, как огнём, а сердце исполнилось злости и ненависти к саксам. Она крепче сжала рукоять меча и побежала, когда побежали остальные. Стальные наконечники стрел глухо застучали по раскрашенному дереву щитов, некотором даже удалось проскользнуть в щели и сбить с ног нескольких воинов, но бегущих северян эти незначительные потери не остановили. Тот, кто был ещё жив, поднимется и станет сражаться, тот, кто погиб, отправится в Вальхаллу и будет пировать там с Богами, валькириями и героями. Разве можно придумать лучшую судьбу для мужа, воина? Саксонские воины, казалось, не дрогнули перед их воинственным кличем и, лишь немного помедлив, двинулись им навстречу. Стена щитов рассыпалась, и Раннхильд пришлось пригнуться, когда очередная стрела просвистела прямо у неё над головой. Прикрывшись щитом, она неслась прямо в гущу саксов, не обращая внимания на звон металла о металл, крики и проклятия, стоны первых раненых. Это сражение не шло ни в какое сравнение с набегом на деревню; там они развлекались, а здесь им приходилось попотеть, чтобы сохранить свою жизнь и отнять чужую. Первым противником Раннхильд стал юноша едва старше её. Узкая стальная стрела рассекала его бледное лицо, прикрывая нос, под полукружьями шлема сверкали возбуждением светлые глаза. Он был выше девушки, но она была проворнее; её меч ударил как раз под стрелку, в незащищённую часть его лица, вгрызаясь в кожу, плоть, кости. Он замер, ошеломлённый ударом, кровь его брызнула на лицо дочери Рагнара, и юноша упал, как подкошенный. Раннхильд шумно выдохнула сквозь зубы. Выжить в этой битве ей будет труднее, чем думалось. Воспользовавшись краткой передышкой, девушка поискала взглядом Лагерту или Уббе, но не нашла. Долго раздумывать над тем, живы ли они или уже нет, у Раннхильд не было времени: высокий плотный мужчина занёс меч над её головой. Она звонко вскрикнула, и воин, кажется, угадал в ней девушку. Это ошеломило его, рука его дрогнула, и этого юной воительнице было достаточно: она проворно метнулась в сторону и изо всех сил вогнала свой меч в бок врага. - За Рагнара, - шептала она, не стараясь даже перекрыть шум битвы. Это была её собственная молитва, предназначенная лишь ей и отцу. – За Рагнара Лодброка. Этельред рубил направо и налево, не особенно-то разбирая, куда наносит удары. Достаточно было и того, что он был ещё жив, а варвары, встретившиеся с его мечом, отправлялись в преисподнюю. Сперва принцу казалось, что врагов на песчаном пляже было без счёта, и вслед за убитыми из-под земли вырастали новые, но через некоторое время он стал замечать, что перевес оказался на их стороне. Заметили это и северяне. Этельред не мог назвать мгновения, когда в этой битве наступил перелом, и потрёпанные викинги потихоньку стали отступать к своим хорошо охраняемым длинным кораблям. Если бы только удалось добраться до них и поджечь деревянные суда… Но это было лишь мечтой. Драккары были жизнью северян, их спасением и последней надеждой, и они положили бы столько своих людей – а, значит, и людей Этельреда – сколько бы потребовалось, чтобы отбить корабли. Пусть плывут, подумал молодой человек, отправив к их поганым богам очередного язычника. Отступление врага было великолепным зрелищем и на миг отвлекло его от битвы. Этого хватило, чтобы на него бросился какой-то молодой воин. Мальчишка младше Альфреда, худой и невысокий. Первый или второй бой, прикинул Этельред, и храбрости больше, чем умения и сил. Должно быть, отправился в поход с отцом или старшим братом. Его противник был, безусловно, ловок, но не стоил внимания. И всё же очистить мир от каждого безбожника, до которого он сможет дотянуться, было святым долгом любого христианского воина. Силы с каждой минутой оставляли юного северянина – меч уже был слишком тяжёл для его руки, викинг неловко выворачивал запястья, отбивая удары Этельреда. Принц продолжал наступать, с удовлетворением ощущая своё безусловное превосходство. Конечно, в такой победе не было немного чести, но каждый мёртвый язычник был угоден Богу и его деду. Мальчишка отступал под натиском Этельреда и наконец запнулся о какой-то камень и повалился на землю. Меч выскользнул из его руки, ремешок под подбородком лопнул, и шлем упал на окровавленный песок. Молодой принц онемел от удивления: перед ним была девчонка. Удлинённое скуластое лицо побледнело, отчего краска, нанесённая на щёки, казалась неестественно яркой, светлые волосы в беспорядке рассыпались по плечам. В нерешительности Этельред замер: он никогда прежде не видел дев-воительниц, и теперь его рука не могла так точно нанести последний удар. Женщины его мира были мягкими, слабыми и беззащитными: их единственным оружием были доброта, благочестие и вера. Этельред опустил меч, но вовремя заметил, что худая ручка девушки незаметно подбирается к потерянному клинку, тогда как сама девушка не сводила с него голубых глаз. Миг – и отточенное до бритвенной остроты лезвие его меча опустилось точно между пальцами северянки и рукоятью её меча. Этельред предостерегающе покачал головой: ему не хотелось убивать женщину, но и отдавать ей свою жизнь он не собирался.