За холодной звездой

Бьёрн Железнобокий не доверял улыбкам и людям, которые улыбались слишком много. Исключение составлял, разве что, Рагнар Лодброк, и то потому, что он с младенчества знал, когда улыбка его отца действительно означает веселье, а когда и смерть. А с лица Харальда Прекрасноволосого улыбка не сходила ни на секунду. Конунг Вестфольда появился в Каттегате вчера на рассвете с пятью лодьями, полными отличных бойцов, охочих до выпивки и драки. И сейчас люди Харальда и люди Каттегата драли глотки и пили у огромных костров, разложенных у вод фьёрда, а их вожди толковали за чашей славного франкского вина в тишине опустевшего конунгова дома. Даже мать и мачеха оставили Бьёрна одного с этим мужчиной, хотя старший сын Рагнара видел, как нестерпимо хочется им обеим поучаствовать; для Аслауг это было почти жизненно важно, ведь ставкой в этих переговорах была жизнь Раннхильд, ну а Лагерта просто терпеть не могла, когда что-то подобное происходило без её участия. Однако же при их беседе присутствовала лишь Торви, да и то в качестве молчаливого виночерпия. - Твоё предложение заманчиво, - Харальд покачал кубок в руке, любуясь переливчатыми самоцветами, вделанными в серебро, и лукаво взглянул на Бьёрна. – Я мог бы отправиться вместе с тобой грабить саксов… а мог бы дождаться, когда ты отплывёшь со всеми своими людьми, и завоевать Каттегат, - улыбка его стала острой, словно нож. Этого-то Бьёрн и боялся, поэтому был так настойчив, маня своего гостя богатствами уэссекского конунга: если Харальд Прекрасноволосый пойдёт с ним в поход, ему не придётся опасаться удара в спину от него и того, что, вернувшись домой с победой, он обнаружит, что его дом уже ему не принадлежит. Он прекрасно знал, что Харальд завоевал многие остроги и поселения, большие и малые, огнём и мечом заставив их склониться перед ним, и таким образом сколотил себе большое и богатое королевство, и знал он также, что Каттегат был лакомым куском для Харальда. Лакомым, да слишком большим, и только хитростью или предательством он мог бы получить его. Был ли Харальд настолько глуп, чтобы вот так раскрывать Бьёрну свои планы, или просто глуп? Эта его улыбка сбивала Бьёрна с толку. Так или иначе, слова конунга разозлили его, и ему стоило больших трудов сдержаться и не ответить грубостью или вовсе не вынуть меча из ножен, чтобы покарать Харальда за дерзость. Встреться они где-то в поле или лесу, на ничейной земле, Бьёрн бы уже вызвал Харальда на поединок и заставил бы кровью ответить за эти угрозы, но он не желал, чтобы кто-то говорил, будто сын Рагнара Лодброка поднял руку на гостя, которого угощал мясом и пивом. Поэтому, скрепя сердце, Бьёрн ответил дерзкому гостю натянутой улыбкой. - Это так, друг мой, - нарочито медленно он сделал глоток вина. Прекрасный напиток показался ему кислым. – И я ценю твою прямоту. Но ты вырос в других землях, иначе бы слышал одну историю… Когда я был ещё юным, а мой отец был всего только ярлом, конунг Хорик пожелал проучить его за то, что люди любили Рагнара больше, чем Хорика. Мои братья тогда были ещё малы, а мы с отцом были в походе. И конунг бесчестно воспользовался тем, что в Каттегате осталась одна только моя мачеха, и пожелал убить её и моих маленьких братьев, а также наших верных людей. Ты знаешь, чем закончилась эта история? Улыбка наконец сползла с лица Харальда. Он сосредоточенно нахмурился. - Я никогда не слышал о конунге Хорике. Чувствуя удовлетворение, Бьёрн раздвинул губы в хищной улыбке, зная, что она у него точь-в-точь как у Рагнара, когда он хотел кого-нибудь напугать. - Вот и я говорю об этом. Ты даже не слышал о конунге Хорике, ну а о моём отце знает каждый от самых северных границ наших земель до Уэссекса и Франкии, и везде люди трепещут при одном упоминании имени Рагнара Лодброка. И я не ошибусь, если скажу, что мои братья пошли в него. Харальд Хальвданссон расхохотался. Он долго смеялся, хлопая себя по ноге, а затем долго пытался отдышаться, глотая вино и тряся головой. Всё это время Бьёрн, не мигая, смотрел на него. - Пожалуй, лучше мне быть тебе другом, чем врагом, Бьёрн Рагнарссон, - всё ещё посмеиваясь, заметил Харальд. – Но я слышал, что вы с братьями завоевали себе внушительный кусок земель саксов. Ты готов поделиться? Людей у меня много, и они все жадны до добычи, а я самый жадный из всех. Мужчина отмахнулся, словно речь шла о чём-то совершенно неважном. - Земли Уэссекса обширны и богаты, в них много святилищ, которые саксы заполняют золотом и серебром в угоду своему богу, торговых городов, а женщин, мужчин и детей, которые станут вашими рабами, не счесть. А есть ещё Нортумбрия и Мёрсия. Никто не останется в обиде. Гость снова засмеялся. - А ты, кажется, ещё более жадный, чем я, Бёрн. - У меня четверо братьев, двое сыновей и мать, которая никогда не остаётся в стороне, когда речь заходит о дележе добычи, - он улыбнулся, - я должен думать обо всех них. Но более всего я жажду отмщения. - И вернуть сестру, как я слышал. - Или отомстить за неё. - Ты отдашь мне в жёны свою сестру, когда мы победим? Я слышал, она красива, - глаза Харальда хищно блеснули. - Это так. Но Раннхильд пойдёт за того, за кого сама пожелает, - если она ещё жива. – Я слышал, - в тон ему ответил Бёрн, - у тебя уже есть жена и не одна. И каждая красивее другой. - Это правда, но разве может мужчина устоять перед женской красотой? - Мне хватает и моей Торви, - с этими словами Бьёрн подозвал жену и, жестом велив ей наклониться, поцеловал её в щёку. Харальд нравился ему всё меньше, однако ему нужен был союз с ним. Но Бёрн твёрдо решил, что его сестру он не получит, даже если это будет ценой его помощи. - В таком случае, ты не слишком похож на твоего отца, - усмехнулся конунг Вестфольда. – Видишь, мы кое-что слышали о Рагнаре Кожаные Штаны. Бьёрн нахмурился. Какой бы ужасной ни была та история с появлением Аслауг в Каттегате, она давно стала частью семьи Бьёрна, а что касается той заморской рабыни его отца, которая пристрастила его к дурману… Он не желал обсуждать это ни с кем, тем более с Харальдом Прекрасноволосым. Некоторое время его гость молча пил, но затее наклонился к нему с видом заговорщика. - А что на счёт твоей матери, Бьёрн Железнобокий? Пойдёт ли за меня прекрасная и храбрая Лагерта? Тут уж настал черёд Рагнарссона смеяться. Он и хохотал так, что вино из рога выплеснулось ему на штаны. Улыбка Харальда несколько померкла, во взгляде светлых глаз мелькнуло непонимание. Бьёрн с удовольствием пояснил: - Когда Рагнар привёл в дом свою вторую королеву, моя мать не захотела делить его ни с кем и ушла. Чем ты лучше Рагнара Кожаные Штаны, чтобы Лагерта смирилась с твоими жёнами и наложницами? Она может постоять за себя – она убила своего второго мужа и жениха, когда поняла, что они желают завладеть её землями и людьми. Харальд тоже засмеялся в ответ, но теперь смех его был далеко не таким непринуждённым, как ещё недавно. - Я люблю в своих женщинах мягкость и покорность, и хочу знать, что к ним я могу повернуться спиной, не страшась удара ножом, Бьёрн. Что ж, с женщинами твоего дома, похоже, мне не везёт. Придётся поискать где-нибудь в другом месте. Может быть, какая-нибудь мерсийская принцесса будет более сговорчивой? Это был ответ. По знаку Бьёрна Торви налила им обоим крепкого мёда, напитка, который как нельзя лучше подходил для того, чтобы скреплять союзнические договоры. Оба мужчины выпили, а затем подошли к очагу и выплеснули остатки напитка в огонь. Пламя взвилось, жадно пожирая сладкие капли – Боги приняли подношение и благословили дружбу между Харальдом Прекрасноволосым и сыновьями Рагнара Лодброка, от имени которых говорил Бёрн. Но это не должно было остаться тайной ни для кого в Каттегате и за его пределами до самых границ владений Бьёрна, поэтому Бьёрн и Харальд вышли на крыльцо длинного дома и на виду у всех своих людей – а кто не видел, тому потом рассказали побратимы – пожали друг другу руки и обнялись. - Братья! – зычный голос Бьёрна Железнобокого полетел сквозь тьму, заставляя умолкнуть голоса, смех и тосты. В шаге от себя мужчина и в самом деле увидел Уббе и Хвитсёрка, а рядом с ними – Лагерту и Аслауг; его мачеха буквально вбирала его облик, пытаясь, должно быть, разгадать исход его беседы с Харальдом до того, как он всё расскажет. Бьёрну показалось, что впервые в своей жизни он видит эту женщину настолько взволнованной. – Ни для кого из вас не секрет, что самая большая моя мечта – заставить саксов заплатить за все причинённые нам обиды, за наших павших. Едва ли здесь есть хоть один человек, кто не потерял бы своего родича, побратима или друга на землях Уэссекса, Мёрсии или Нортумбрии! И каждый здесь хочет отомстить! – безумный крик вырвался из десятков глоток вокруг него, и дрожь прошла по телу мужчины. На месте Эгберта он бы заперся в самой прочной башне Уэссекса. – А месть и победа вдвойне сладки, когда есть, с кем разделить их! И я с удовольствием сообщаю вам, что конунг Харальд станет нашим союзником в битве, которую наши потомки будут помнить в веках! Голоса его братьев, казалось, перекрыли даже многоголосый восторженный клич. Но не на Уббе и не на Хвитсёрка, договорив, смотрел Бьёрн: его взгляд был обращён туда, где его мачеха, гордая и несгибаемая королева Аслауг плакала на плече у своей бывшей соперницы.

***

Раннхильд никогда не нравилось вышивать. Дома она всегда старалась улизнуть из-под бдительного ока матери – прекрасной вышивальщицы, чтобы вдоволь подраться с братьями или детьми хирдманнов и рабов. Она бы и здесь предпочла клинок, пусть и затупленный, игле и ткани, но, однажды увидев, как она сражается в потешном бою с солдатами конунга Эгберта, принцесса Джудит подняла страшный шум. Она называла Раннхильд дикаркой и нечестивицей, говорила ещё много обидных слов, которые, впрочем, совсем не трогали северянку, а ещё говорила, что она подаёт дурной пример служанкам и юным дочерям знатных господ, прислуживавших ей. Эти обвинения казались Раннхильд смехотворными, и она не обращала внимания на них, как, кажется, и конунг, но сын конунга, Этельвульф, который всегда смотрел на неё с ледяной ненавистью, напомнил отцу, что Раннхильд – их враг, дочь и сестра их врагов, и что давать ей в руки оружие серьёзнее иглы – глупость и беспечность, которая может стоить им жизни. Внутренне кипя от негодования, северянка тогда не могла не признать, что Этельвульф прав и, быть может, куда умнее и прозорливее своего отца. Будь её воля – будь у неё возможность! – она бы перерезала их во сне, всех до единого. Этельред, не в пример конунгу, это понимал. И его предостережение не осталось не услышанным. Тогда Раннхильд усадили за вышивание. Сперва она противилась, затем заявила, что дома она привыкла к бисеру – россыпи крошечных цветных бусинок, сверкающих всеми цветами радуги. В Каттегате никогда не было недостатка в стеклянных бусах всех цветов и размеров: пять или шесть зим назад, в свой первый самостоятельный поход Уббе захватил торговый корабль, и одним из его пленников стал мастер-стеклодув, уроженец далёкого юга. Такие рабы были ценнее золота, а то, что он делал, могло обогатить любого, так что на невольничьем торгу за него бы заплатили столько, сколько Уббе запросил бы, не торгуясь; но его не стали продавать, а оставили в Каттегате, чтобы он делал бисер для королевы и её служанок. Трэль-стеклодув, оторванный от семьи и близких, находил утешение только в своём стекле, и уже скоро к нему потянулись покупатели со всех сторон. Теперь Раннхильд думала о нём чаще, чем прежде, и завидовала рабу, о котором раньше едва помнила, ведь у него, в отличие от неё, было любимое дело, за которым безрадостные дни плена бежали быстрее. В Уэссексе бисер был драгоценной редкостью, с которой обращались с великим почтением и великой осторожностью. Она видела у принцессы Джудит несколько платьев с вышитыми бисером корсажами, и это была тонкая, нездешняя работа. Девушка была уверена, что тратить на неё что-то столь драгоценное никто не будет. Однако же конунг где-то достал для неё искрящийся бисер и приподнёс ей его с улыбкой, но и с угрозой на устах: если она попробует отлынивать снова и вновь потянется к мечу, он будет вынужден прислушаться к сыну и вернуть её в темницу. Обратно в сырые и грязные подземелья Раннхильд не хотелось, поэтому она сделала вид, что покорилась. Конунга Эгберта явно забавляла она сама, её присутствие в его доме, её странные просьбы и даже то, как она выводила из себя принцессу Джудит. Но дочь Рагнара Лодброка понимала, что играет роль забавного зверька лишь до тех пор, пока это выгодно конунгу. Если он увидит пользу для себя и своей страны в другом, её убьют, или вновь бросят в темницу, изнасилуют или выдадут замуж за кого-то из сыновей Этельвульфа или за последнего уэссекского крестьянина – словом, сделают то, что пожелают. Раннхильд нужна была защита. Верное плечо и меч, который сможет подняться за неё против всех остальных. Но все мечи, которые были на её стороне, остались или за морем, или за непролазными чужими лесами, если слухи об Иваре и Сигурде в Нортумбрии были правдивы. Но как ей было найти защитника там, где все считали её врагом, и где она всех считала своими врагами? Конунг откровенно забавлялся с нею, его сын, не таясь, ненавидел её, как и его жена, только к ненависти принцессы примешивался ещё и почти суеверный страх. Этельред, как и его дед, считал её занятной диковинкой, но никогда не встал бы на её сторону… Сперва Раннхильд думала о Магнусе – его привлечь было бы проще всего, оставалось лишь дождаться, когда кровь Рагнара заговорит в нём. Но очень скоро девушка поняла, что её единокровный брат в этом замке имеет лишь немного больше прав, чем она сама; он поклонялся тому же богу, что и они, говорил, думал и одевался, как они, но он не был членом этой семьи – нет, он с малых лет был их пленником, всю свою жизнь, и это было куда хуже, ведь Магнус совсем не знал, что значит быть свободным по-настоящему. К тому же, Раннхильд, скучавшая по братьям, вознамерилась добиться любви последнего оставшегося у неё брата не ради отца или мести конунгу Эгберту, но просто ради него и ради себя. Она не хотела начинать их отношения со лжи, не хотела использовать Магнуса для собственных целей. Оставался только Альфред. Девушка часто ловила на себе его взгляды – жгучие, полные одновременно презрения, ненависти, желания и благоговения; когда принц думал, что она не замечает, он смотрел на неё так долго, как только мог. И ещё Раннхильд отлично помнила тот поцелуй в камере. Пыл Альфреда, который он, впрочем, старался задавить, пугал девушку. Она сама презирала принца за его грубость и холод, которым он всякий раз обдавал её, пряча свой внутренний огонь. Но Альфред, к тому же, был тем внуком, к которому прислушивался конунг Эгберт, так что именно он оставался её последней надеждой. И ради него Раннхильд сегодня устроилась с вышивкой в этой длинной светлой зале. В другом конце её принц Альфред читал книгу. Он очень любил читать, но от мерцающего света свечей у него болели глаза – это Раннхильд знала теперь так же хорошо, как если бы её волновало здоровье младшего конунгова внука, поэтому в те редкие дни, когда солнце над Уэссексом сияло в полную мощь, как сегодня, он выбирался в эту комнату с шестью высокими окнами. Сейчас тишину между ними нарушал только шелест перелистываемых страниц да едва слышное постукивание стеклянных бусин о металлическую тарелочку. Но, даже не глядя на Альфреда, северянка знала, что принц уделяет ей не меньше внимания, чем своей книге. Это раздражало, смешило и радовало Раннхильд одинаково – во всяком случае, ей будет не так сложно поймать в ловушку этого юношу. Если только не вмешаются жрецы и его мать. - Что ты читаешь? Похоже, принца её обращение так удивило, что он едва ли не выронил свою книгу. Некоторое время он молчал, и Раннхильд уже было подумала, что задача окажется не такой уж лёгкой, как ей это представлялось вначале. Но вот Альфред задумчиво перевернул страницу и снова поднял на её взгляд. Теперь уже он смотрел на неё не украдкой, а прямо, и в его глазах удивительным образом смешались презрение и вожделение. - Я читаю о жизни святых апостолов, но едва ли тебе это будет интересно, - он говорил осторожно, весь подобравшись, словно готовился сбежать от неё. Поняв это, Раннхильд едва не рассмеялась. Наверное, ей стоило бы проявить интерес к его богам, если она хотела получить этого юношу в союзники и защитники, но она не умела лгать. Не Богам, не перед Богами, ведь они до сих пор хранили её если не от неволи, то от смерти. - О чём эти истории? – не унималась она. Ей и впрямь не хватало здесь хороших рассказов о героях и битвах; в Каттегате, особенно длинными вечерами, когда над фьордом и всем вокруг властвовали ветры и метель, они развлекали друг друга легендами и сказками, а если случалось забрести скальду или кому-то из воинов открыть в себе этот великий дар, наслаждались драпой* по случаю удачного похода или смеялись над нидом**, произнесённым для кого-нибудь из трусов или врагов Бьёрна и его братьев. Здесь с Раннхильд никто не говорил, разве что хотели укорить её в происхождении, вере или поведении. Исключение составлял лишь Этельред, порой перебрасывающийся с нею насмешливым словечком, или Магнус, из которого иногда Раннхильд удавалось вытянуть что-нибудь о его прежней жизни здесь. Услышав её вопрос, Альфред отложил книгу и задумчиво посмотрел на девушку. Может быть, его мать была не права? Если Раннхильд интересуют жизнеописания святых мучеников и апостолов, быть может, не составит труда приобщить её к истинной вере? Вмиг надежда вспыхнула в груди юноши тёплым радостным огоньком, тотчас он сам стал не так противен себе, и его чувства к этой девушке обрели совсем иной смысл. Он больше не казался порочным и дерзким; если в Раннхильд пробудить любовь к Христу, он сможет любить её, не ощущая себя грязным, а свою любовь – неправильной и преступной. - Это… эти истории о чудесах, которые творили святые, и о том, как Господь отблагодарил их за мужество и силу, которые они проявили, когда их убивали. - Они сражались? - Они терпели и молились. Все надежды Альфреда разбились вдребезги о презрительную улыбку Раннхильд, в душе вновь вскипела злость. Ничто на свете не было способно усмирить эту дикарку, разве что цепи… - Значит, они все были трусами. Тот, кто не сражается за свою жизнь, не может быть обласкан Богами. - Твои боги кровавые и ложные! - Твой бог слаб. Это было как пощёчина. Слышал бы его царственный дед, как эта девчонка поносила Господа… Впрочем, Альфред знал, что и в таком случае король Эгберт просто рассмеялся бы. Для него Раннхильд Рагнардоттир была удобным инструментом, щитом, не более, предназначенным закрыть Уэссекс от северных мечей. Что она думала, короля не волновало. Но его, принца Альфреда, это волновало. Сражаться ему, что ли, с нею за доброе имя Иисуса Христа? Сцепив зубы и наказав себе не отвечать ей, не думать о ней, не смотреть на неё, Альфред снова взялся за книгу. - Твой отец, - Раннхильд и не думала замолкать; краем глаза Альфред видел, что она склонилась над своим вышиванием и не глядит на него, но он знал, что она только и ждёт, когда же он взбесится, - порой, когда они захватывали сундуки с книгами, тоже их читал. Мне рассказывали. Рагнар позволял ему это, но, наверное, не должен был. Если бы не эти книги, Ательстан, может быть, не предал бы его… Слушать, как Раннхильд так небрежно, неодобрительно отзывается о его настоящем отце, было выше сил Альфреда. Он по-своему ненавидел этого давно умершего человека, но то, что его любила его мать, делало Ательстана в глазах принца своего рода непогрешимым. Как могла эта языческая сука укорять его хоть в чём-то?! Раннхильд и Ательстан, этих двоих он одинаково сильно ненавидел и одинаково сильно… любил. Но их внезапное, такое странное соединение полоснуло по сердцу Альфреда, словно ножом. Не было сил больше сдерживать свой гнев, боль, негодование, не было сил сопротивляться всему тому тёмному, что порождала в нём Раннхильд… и Ательстан – предатель, изменник, язычник и святой одновременно. Захлопнув книгу, принц в несколько шагов преодолел расстояние, разделяющее их, и схватил Раннхильд за руку, заставляя посмотреть на него. Тарелочка с бусинами на коленях девушки пошатнулась, и драгоценный бисер рассыпался по полу, сверкая всеми оттенками синего, зелёного, жёлтого в ярком солнечном свете, но Альфреду было плевать. - Никогда не произноси больше имени Ательстана! – прошипел он. – Никогда! Его глаза блестели, его губы дрожали, его щёки пылали румянцем. Никогда она не видела его ещё так близко, так подробно… никогда он не открывался перед нею так сильно, как в этот миг праведного гнева. И в глубине его взгляда, за гневом и ненавистью Раннхильд увидела то, что помогло ей увериться: она победит и получит его бессмертную душу и смертное тело, получит его всего в свои защитники и заставит его умереть за себя.

***

Давно перевалило за полночь, и длинный дом конунга опустел. Вокруг стояла тишина, пирушка переместилась к причалам, и оттуда доносились отзвуки шумного братания: обрывки песен и смеха, плеск воды, когда кто-то из парнец, желающих показать свою храбрость, нырял на глубину, чтобы проплыть под десятком дремлющих на волнах кораблей. Вспомнят ли они об этой ночи потом, когда настанет время биться плечом к плечу и закрываться одним щитом? Быть может, кто-то действительно смешает кровь, чтобы соединить свои судьбы, но лишь немногие, а большинство так и останется братьями во хмелю. Аслауг знала об амбициях Харальда Прекрасноволосого, и, хоть такой кусок как владения Рагнара Лодброка был пока что ему не по зубам, другом он был не менее опасным, чем врагом. Она надеялась, что не только она, но и Бьёрн понимал это. То, что он не допустил до своих переговоров ни мать, ни её, оставив при себе только жену в качестве виночерпия, насторожило королеву. Глаза Аслауг болели от слёз, усталости и мерцающего пламени светца, но она упрямо продолжала свою работу, нанизывая на нить бусину за бусиной. Огонёк искажал цвета бусин и очертания рисунка, но королеве не требовалось даже смотреть, настолько отточенными были её движения. Время от времени она поглядывала на дверь: за неплотно задёрнутой дверной занавесью она хорошо видела Бьёрна и Уббе, о чём-то тихо разговаривавших у очага. Оба они выглядели озадаченными и серёзными, как никогда похожими друг на друга. И ещё они были так похожи на Рагнара – не на того Рагнара, в которого она влюбилась, не на того Рагнара, который разгромил их врагов и стал конунгом, собрав под своей рукой земли множества ярлов; они до щемящей боли в сердце были похожи на того мужчину, которого она проводила из этого самого дома, чтобы никогда больше его не увидеть. Это заставило Аслауг разволноваться. Оставив свою работу, она покинула горницу и неслышно подошла к сыновьям. Увлечённые разговором и уверенные в безопасности своего дома, они не заметили женщину. - Ты доверяешь ему? – спросила Аслауг, остановившись между ними. – Конунгу Харальду? - Мама! – вздрогнув, воскликнул Уббе. Но королева смотрела только на своего пасынка. Бьёрн нахмурился, раздумывая над её вопросом. Он был очень похож на Рагнара, быть может, больше, чем все её собственные сыновья, но хмурил брови он в точности как Лагерта. А что бы сказала она в ответ на этот вопрос? Впервые Аслауг пожалела, что воительница отбыла в Хедебю, как только узнала о договоре сына с его гостем, чтобы сообщить новости своим людям и начать приготовления к походу. - Я доверяю ему, пока он рядом, и пока нас пятеро, - немного помолчав, сказал он. - Но вас только трое. Для того, чтобы вас снова стало пятеро, тебе придётся пересечь море бок о бок с этим человеком. Ты доверяешь ему? – снова спросила она, делая акцент на своём вопросе. Голубые глаза взирали на неё настороженно. Бьёрн искал подвох в её словах – и не зря. Хорошо, что ей удалось заронить зерно сомнения в его душу, ведь так он не станет слепо верить обещаниям Харальда Прекрасноволосого. Но ведь этот мужчина на голову выше её не был мальцом, которого нужно было учить и оберегать, да и имела ли она право учить его хоть когда-нибудь? - У нас нет другого выхода, - ответил за брата Уббе. - Это правда. Если мы хотим вызволить Раннхильд… - если это ещё возможно, - и отомстить за Рагнара, мы должны в десятки раз превзойти саксов по численности и силе. Каким бы большим ни было моё войско, даже если мать отдаст мне своих людей, без Харальда нам не достичь такой численности. Ты понимаешь? - Хвитсёрк сейчас там, на причалах, - добавил сын Аслауг. – Пьёт и слушает, но больше всё-таки слушает. Если он услышит что-то подозрительное, он скажет нам, и тогда Бьёрн разорвёт договор. Это звучало рассудительно и умно, и, наверное, должно было сработать. Но для Аслауг эти воины были мальчишками, и она боялась за этих мальчишек. Она хотела бы помочь им вызволить свою дочь, но не умела сражаться или ходить под парусом. Королева могла помочь им лишь молитвами, умоляя Богов обратить свой взор на сыновей Рагнара и отвратить его от их врагов. Впрочем, у неё в запасе были не только молитвы. - Харальд уведёт с собой почти всех своих людей, кроме тех, кого оставит охранять собственный дом, жён и земли, - сказал Уббе. – А этого не хватит, чтобы напасть на Каттегат. Женщина рассеянно кивнула. Не о безопасности Каттегата она радела сейчас, а о них, но они не понимали этого. - Удостоверься, что он не ударит в спину, прежде чем высадишься с ним на чужой берег, - посоветовала королева. А затем, к удивлению обоих молодых мужчин, поднялась на цыпочки и поочерёдно поцеловала их в щёки. Она не позволяла себе ничего подобного с тех пор, как они были детьми. В свою очередь, она собиралась сделать всё, чтобы обеспечить им верность конунга Харальда. Светец догорел через несколько часов, как раз тогда, когда она приладила на место последний кусочек мозаики – тяжёлую ониксовую бусину. Огонь в очаге догорел, погрузив общую залу в кромешную тьму. Убедившись, что Бьёрн и Уббе ушли, Аслауг выскользнула из дому, скрывая в куске тонкого полотна свою работу. Закутавшись в серый неприметный плащ, королева держала путь через спящий Каттегат на север, где у нагромождённой, наверное, самими Асами в незапамятные дни сотворения мира груды валунов прижалась покосившаяся хибара Провидца. С тех пор, как Аслауг прибыла в Каттегат, чтобы стать женой Рагнару Лодброку, она не была в этом месте, пронизанном магией, светлой и тёмной, хотя её муж и его брат, и Флоки, а затем и её сыновья частенько захаживали к древнему, как сама старость, прорицателю. Аслауг же страшилась этого наполовину человека, наполовину демона, что-то словно отталкивало её от него. Но теперь пришёл час, когда она должна была забыть о своих страхах ради своих детей. Должно быть, Провидец никогда не спал. Когда она толкнула дверь и, пригнувшись, вошла в его жилище, он повернул к ней своё уродливое слепое лицо, и королеве показалось, что он ждал её. Редвидел ли он, что она явится к нему? Знал ли, зачем? - Королева Аслауг, - голос его был сухим и надтреснутым и зловеще клокотал в горле. Но она не дрогнула, сделала шаг, затем ещё и ещё, уворачиваясь от связок сухих трав и грибов, свисающих с низкого потолка. - Мне нужна твоя помощь, - прямо сказала Аслауг. - Разве ты не видишь будущее, разве тебе нужна помощь, чтобы разгадать его? Только сейчас королева вздрогнула. Он знал. Всё про Рагнара, Раннхильд, Бьёрна и её сыновей; знал то, что знала она, и то, чего она ещё не знала. Хотя Провидец и не мог видеть её, Аслауг вздёрнула подбородок – зацепившись при этом волосами за сушёные птичьи лапки; она не дрогнула даже от жуткого прикосновения мёртвых коготков, про себя напомнив, что она – королева, дочь героя, провидица, и не ей робеть перед этим безобразным стариком. - Боги зло пошутили надо мной, - она подошла совсем близко к нему и, как полагалось, коснулась губами грубой кожи на протянутой ладони, - одарив лишь наполовину: я могу видеть грядущее, но ничего не могу сделать, чтобы изменить это. Но я знаю, что ты можешь. Ты уже делал это для Рагнара. - Я лишь указал ему путь – остальное сделал он сам и Громовержец, который благоволил ему. - Попроси у Одина, чтобы он оберегал моих сыновей. И Бьёрна. За Бьёрна тоже попроси. Боги говорят со мной иногда, но они едва ли слышат меня, а тебя услышат. Попроси Одина уберечь моих детей не только от их врагов, но и от друзей. Жуткий скрежещущий звук оказался смехом. Справившись с первым испугом, Аслауг неожиданно улыбнулась сама. - Ты говоришь сейчас о конунге Харальде Косматом? - Он взял в жёны девицу, за которой охотился, расчесал свои косы и теперь зовётся Прекрасноволосым, - с улыбкой поправила его королева. – Оказывается, ты знаешь не всё. - Но это ко мне ты пришла за помощью. Я попробую сделать так, чтобы Асы услышали твою просьбу. Но ты знаешь цену, королева. Вместо ответа Аслауг молча протянула ему обнажённое запястье. Когда она покинула тёмную хижину, солнце уже поднималось над фьордом, и Аслауг остановилась на мгновение, позволяя глазам привыкнуть к свету после кромешной тьмы. Руку саднило, и женщина смахнула с запястья капельку крови. Рана затянется скоро, но то, что она сделала, стоило пролитой крови. Этой ночью королева убедилась, что с кем-то Боги говорят нехотя и загадками, а с кем-то – как со старым другом. Но сегодня Асы улыбнулись и ей, приняв её кровавую жертву и услышав её просьбу. Размотав полотно, Аслауг позволила солнечному лучу скользнуть по чёрным стеклянным бусинам и отразиться в большом чёрном агате, щедро политом её кровью. На большом расшитом кошеле над морем скользил, хищно расправив крылья, ворон из чёрного бисера. Она знала, что конунгу Харальду такой подарок понравится; золота и серебра и даже самоцветов у него было предостаточно, как у любого конунга, чья удача гнала ему навстречу богатые тоговые корабли, но вот бисер был дорогим и диковинным украшением. А уж кошель, вышитый рукой королевы, даже такой насмешник, как Харальд Прекрасноволосый оставит себе. А вместе с ним – и надежду королевы, чья рука вышила этот кошель и напитала кровью. И своё проклятие. ____________________________________ *Драпа – разновидность скальдической поэзии, хвалебная песнь. **Нид – разновидность скальдической поэзии, оскорбительное сочинение, хула.