За холодной звездой

Нужно пожертвовать многим, чтобы спасти всё. (с)

Харальд Прекрасноволосый увёл свои корабли домой, чтобы подготовить к походу основные свои силы и дать возможность сопровождавшим его воинам ещё раз увидеть своих жён и детей, ведь никто не знал, кому Боги позволят вернуться к родным берегам, а кто сложит голову в далёкой земле саксов. Прощаясь с Бьёрном, его братьями и мачехой, конунг Норвегии ещё раз заверил их в своей преданности и желании поддержать сыновей Рагнара в их походе на Уэссекс. Аслауг он показал вышитый бисером кошель, который, по его словам, всегда носил при себе. Бьёрн допускал, что его мачехе это было приятно, но вот мелькнувшее на скуластом лице выражение торжества так и не смог объяснить. Несмотря на отбытие многочисленных гостей, Каттегат всё равно гудел, словно потревоженный улей. С рассвета до заката был слышен звон и скрежет металла в кузницах, не гасли горны, сотни умелых пальцев чинили кольчуги и подновляли краску на разноцветных щитах. Каждый в Каттегате горел желанием отомстить за Рагнара Лодброка и вызволить из плена его прекрасную дочь – а если не это, то поживиться в богатых уэссекских церквях точно желал каждый мужчина и немало женщин. А многие просто следовали за своим конунгом, с немалым удивлением понял Бьёрн Рагнарссон. За ним. Он вспомнил слова Уббе, сказанные, казалось, целую вечность назад; тогда с ними были Раннхильд, Ивар и Сигурд, а теперь между ними лежало целое море и, может быть, даже больше. - Я никогда не видел, чтобы Аслауг так торжествовала, - поделился своими соображениями Бьёрн с женой. Торви подняла на него взгляд и улыбнулась. - Ты должен был бы лучше знать нашу королеву, - она по-прежнему так называла вдову Рагнара, хотя конунгом теперь стал Бьёрн. - Я знаю её с тех пор, как мой отец познакомился с нею, - отрезал мужчина. Не самые приятные воспоминания это были, и Бьёрн старался без надобности не бередить старые раны. Прошло много лет, он свыкся с Аслауг и полюбил её, как полюбил и её детей, но порой детская обида за мать и самого себя поднимала голову в его душе. – Но никогда в Аслауг не было столько тщеславия, чтобы она радовалась тому, что безделушка, пусть даже её рук творение приглянулась кому-то… Теперь Торви откровенно смеялась над ним. Бьёрн набычился. - Аслауг называют ведуньей, этого же ты не мог не знать! И не зря, - уже тише добавила она. - Ты что-то знаешь? - Нет, но предполагаю. Уверена, она высокого мнения о твоих лидерских качествах, об остроте ваших мечей и всём таком прочем… но подстраховалась. А какая мать не сделает всё, чтобы спасти своего ребёнка? – тише спросила женщина, и Бьёрн мгновенно вспомнил Гутрума, сложившего голову на берегу Уэссекса и пирующего сейчас в Вальхалле с Богами и Рагнаром. Торви говорила с ним, не отрывая взгляда от какого-то шитья. Приглядевшись к тому, чем была занята жена, мужчина понял, что она старательно подновляла свою кожаную куртку, в которой шла на битву, разыскивая и зашивая прорехи в ней. - Что это ты делаешь? - Несколько заклёпок отвалилось, - с сожалением сообщила она, игнорируя вопрос Бьёрна. – Нужно снести её кузнецу, чтобы подправил. - Торви, - Бьёрн опустился перед ней на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне; теперь уже она не могла делать вид, что не замечает его пристального взгляда. – Зачем тебе это? Она оторвалась от куртки и ответила ему пристальным взглядом. В нём Бьёрн с каким-то чувством обречённости прочёл невероятную решимость. И узнал её: вот так же смотрела на него его сестра, прежде чем отправиться с ним в поход, из которого не вернулась. Он уже знал ответ, ещё раньше, чем Торви открыла рот, чтобы произнести: - Я отправляюсь с тобой в Уэссекс. Мужчина резко выдохнул сквозь зубы. Слышать это, почти осязать слова было тяжелее, чем догадываться о них. Был ли у Бьёрна хоть маленький шанс отговорить жену? Едва ли. Но он хотел попытаться. - Не думаю, что это хорошая идея, - проворчал он, поднимаясь. Ему не терпелось избавиться от этого взгляда, который подавлял его волю, и он отвернулся. Стыдно было признаться даже самому себе, но Бьёрн Рагнарссон ненавидел сильных женщин с такими вот полными уверенности в своей правоте взглядами – а такими были его мать, его мачеха, его сестра и его жена. Даже рабыня, которую он однажды полюбил, легко подчинила его своей воле, а потом нанесла жестокий удар. - А я вот думаю. Если ты не забыл, то там погиб не только твой отец, и в беде оказалась не только твоя сестра, - так резко Торви не говорила с ним никогда прежде, - а и мой сын, мой первенец. Может быть, Бьёрн, ты мне и конунг, и я обязана тебя слушаться, как жена, но мстить матери за сына не может запретить ни конунг, ни муж! И я хочу, чтобы Эрик пошёл с нами. Это заявление Торви заставило Бьёрна круто развернуться на пятках. Он буквально навис над женой, но она явно не испытывала никакого страха перед мужем, которого понемногу начала захлёстывать ярость. - Эрика?! Ему только одиннадцать! - Самое время узнать, где у меча остриё, - хладнокровно парировала Торви. Подумать только, она оплакивает своего старшего сына и тут же хочет подвергнуть опасности второго! Ну что за невозможная женщина! Бьёрн не знал, злиться ему или удивляться. - Мой отец впервые взял меня в поход, когда мне сравнялось двенадцать, - и тот поход, конечно, не мог сравниться по величию и опасностям с тем, в который сейчас собирался повести своих людей Бьёрн. Она лишь пожала плечами. - Времена сейчас другие, Бьёрн. Опасности подстерегают твоих детей на каждом шагу, и я хочу, чтобы они научились защищаться сами и защищать других, чтобы узнали, что такое настоящий бой и побратимы. Кто знает, останется ли Харальд Прекрасноволосый тебе другом навечно или, разделив победу и трофеи, захочет обратить свой взгляд на Каттегат. - У меня четверо братьев, - напомнил ей Бьёрн. - И все они идут с тобой. - Но если паду я, Сигурд, Уббе, Ивар и Хвитсёрк, как ты думаешь защитить Эрика? Он ведь всего лишь мальчишка и слабее каждого воина в хирде. Что-то было в глазах Торви… знакомое и новое одновременно. Что-то, что заставило Бьёрна гордиться женой и в то же время желать наказать её, напомнить ей место женщины в этом мире. Он увидел, как тонкие пальцы сжали варёную кожу с такой силой, что костяшки их побелели. Но на лице Торви не дрогнул при этом ни один мускул. А глаза на миг стали неживыми, словно ледяная корка, покрывающая фьорд в особенно сильные морозы. И тогда он узнал это выражение: с такой же отрешённостью порой смотрела Аслауг и Лагерта. Так смотрели все матери.

***

Стоя у окна, Раннхильд наблюдала за Альфредом, сражающимся со своим братом внизу во дворе. Деревянные мечи звонко стучали один о другой, юноши раззадоривали друг друга обидными подчас фразами, и девушка вспоминала, как сама состязалась в фехтовании с братьями во дворе отцовского дома. Время от времени даже её тело реагировало на выпад Альфреда или Этельреда, словно это она сама держала в руках клинок. Как же ей не хватало всего этого! Но теперь слуги конунга Эгберта строго следили, чтобы она не добралась до тренировочных мечей, не вызвала на шуточный поединок никого из конунговых внуков и даже собственного брата. Раннхильд знала, кто виновен в этом: жена конунгова сына, Этельвульфа, без конца нашёптывала Эгберту и своим сыновьям о неподобающем поведении их пленницы, о том, что она задумала соблазнить всех и каждого в этом доме… Как ни ненавидела Раннхильд эту женщину, явно обладающую острым умом и проницательностью, она не могла не признать, что принцесса Джудит права в одном: спасение для самой себя Раннхильд видела лишь в том, чтобы покорить сердце Альфреда, сделать юного принца своим щитом. Наблюдать за Альфредом вошло у Раннхильд в привычку. Каждое утро принц отправлялся на учебный поединок, а дочь Рагнара Лодброка – к окну, выходящему во двор, в котором тренировались молодые воины. Она не только наблюдала за мельканием мечей, не только старалась запомнить удары и обманные выпады, которые использовали саксонские воины – она изучала Альфреда. Когда-то неё было много оружия: меч, длинный охотничий нож, братья-воины, отцовский хирд, но теперь её единственным оружием для защиты и нападения осталась её наблюдательность и смекалка, да ещё красота. Только подчинив себе Альфреда – любимца матери и деда-конунга – она могла наверняка сохранить себе жизнь, и, может быть, даже выиграть эту войну, которую так неосторожно затеяли уэссекцы, убив её отца. Но для этого Раннхильд должна была быть осторожной, просчитывать каждый свой ход… и жертвовать. Это было сложно, это претило её природе, но она должна была научиться, если хотела выжить и победить. Время от времени Альфред поднимал глаза на неё, и по его лицу пробегала победоносная улыбка. Конечно, принц знал, что она каждое утро устраивается у окна, чтобы терпеливо смотреть час или два, и, должно быть, полагал, что держит её серце в своих руках. Раннхильд не отвечала ему ни улыбкой, ни словом, твёрдо выдерживала взгляд… но больше она не дерзила ему за столом или при встрече в коридоре, не пыталась вызвать в нём ярость. Мало-помалу она оступалась от тех мелочей, которые, уязвляя Альфреда, приносили ей удовлетворение. И Альфред воспринимал это по-своему, видел в этом знаки, которые искал… Раннхильд знала, что принцесса Джудит предостерегала Альфреда насчёт неё, и это заставляло северянку сдерживаться там, где хотелось съязвить или обнажить свои настоящие чувства к Альфреду и всем саксам-христианам. Но Раннхильд также знала, что этой её мнимой покорности не хватит надолго: однажды окрылённый ощущением близкой победы Альфред захочет большего, и ей некуда будет отступать, если она не захочет потерять все свои позиции. Но это было слишком тяжело, настоящий позор для дочери великого Рагнара Лодброка и благородной королевы Аслауг. Однако придумать что-нибудь получше у Раннхильд до сих пор не выходило. Она буквально впивалась вглядом в Альфреда, стараясь привыкнуть к нему, а всё не могла. Он был красивым, сильным и ловким, со временем обещал стать отменным воином, да и уже им был; Раннхильд слышала, что некоторые девушки-служанки с радостью ложились с ним в постель, и многие мечтали об улыбке и поцелуе принца… может быть, он мог бы по-настоящему понравиться ей, если бы не его презрение к её Богам, её народу, если бы не её ненависть к нему и его семье, к их слабому и жестокому богу. Если бы они только не были столь откровенными врагами, всё было бы проще. Для Раннхильд Рагнардоттир это было самой настоящей битвой; наблюдая за Альфредом Уэссекским, она искала его слабые места, как когда-то искала слабые места в защите своих братьев, катаясь с ними в шуточном поединке по пыли Каттегата. Её братья любили её, а потому сдавались довольно скоро, не желая причинять ей боль; она должна была сделать так, чтобы и Альфред полюбил её, чтобы она стала слабым местом его и всего Уэссекса. Тогда она будет знать, куда и как нанести ему смертельный удар. А, когда Раннхильд надоедало смотреть за принцами, она устремляла свой взгляд вдаль. Там, за утоптанным двором, замковыми укреплениями, небольшим, но шумным городом, и дальше за стеной и обшиным пляжем плескалось, звало её к себе море. Настоящая свобода, настоящая жизнь начиналась для дочери Рагнара там, где море с недовольным шипением встречалось с морем. А ещё дальше лежал дом. Снова и снова, долгими, наполненными лишь ненавистью да страхом днями Раннхильд воскрешала в памяти лица матери, братьев, Каттегат и длинный дом, в котором выросла. Это помогало ей не падать духом, словно этими воспоминаниями она была по-прежнему связана со своей семьёй, как нитью, и надеялась, что однажды нить эта превратится в канат, который приведёт её обратно, домой. По ночам ей снились драккары – тот, на котором ходил Бьёрн, другие смутно знакомые корабли под чужими парусами, и старый драккар отца, на котором тот отправился в свой последний поход – знакомый до каждой щербинки в дервянном просмоленном корпусе, надёжный и верный, как старый пёс. Узнав о гибели Рагнара, Бьёрн вернул осиротевший корабль в Каттегат, надеясь однажды заполучить кости отца, привезти домой и отправить Рагнара в Вальхаллу на том самом драккаре. Теперь это казалось Раннхильд очередной глупой мечтой, которой не суждено было сбыться. Заслышав тихие шаги, девушка напряглась: она с лёгкостью узнала походку принцессы Джудит. Одета жена Этельвульфа была в строгие тёмные шелка, в руках неустанно перебирала бусины чёток, а взгляд её был неотрывно остановлен на Альфреде. Лицо её выражало неприкрытое обожание, и на миг Раннхильд задумалась над тем, что же чувствовал её старший сын. Этельред был умён и, конечно, не мог не замечать того откровенного предпочтения, какое его мать и дед отдавали Альфреду – ведь даже чужая им всем Раннхильд очень быстро это заметила. Но, казалось, смешливого Этельреда это вовсе трогало. А, быть может, ему хватало любви недалёкого увальня-отца. Но Раннхильд, глядя на Альфреда и Этельреда, сразу вспоминала собственных братьев: Уббе, Сигурд и Хвитсёрк всегда ревновали мать к младшему калеке-Ивару, к которому Аслауг была привязана больше всего, хоть и старались этого не показывать никому, даже друг другу; лишь когда они смогли ходить в походы, воевать, привозя домой трофеи, рабов и славу, тогда как Ивар провожал и встречал их на берегу, их ревность утихла – или же они стали меньше нуждаться в любви матери. Но в чём преимущество Этельреда перед Альфредом? Пока что Раннхильд не видела ничего, разве только то, что Этельред однажды станет королём. Он нравился северянке, его беспечность и умение смеятся по-настощему, по-доброму, покоряла, хотя она и часто слышала, как венценосный дед и отец упрекали того в несерьёзности. И к ней самой Этельред был добрее – кажется, он вовсе не видел в ней той угрозы, какую видели его брат, его мать, его отец, лишь одинокую девчонку в чужой стране. И, на удивление, дочь Рагнара Лодброка хотела, чтобы он сохранил о ней подобное мнение. Он один. - Альфред станет хорошим воином, - негромко сказала Раннхильд, когда принцесса Джудит подошла достаточно близко. Женщина напряглась, и Раннхильд заметила это не без удовлетворения: она не желала, чтобы саксы забывали, что она из рода воинов и сама воин, и может оценить другого бойца по достоинству. Но, несмотря ни на что, Раннхильд нервничала в присутствии принцессы, ибо одна лишь Джудит воспринимала её так серьёзно, она одна видела её насквозь, осознавала в северянке ту опасность, которую та надеялась представлять. - Альфред уже стал хорошим воином, - отрезала принцесса. – И ты, и твои братья имели возможность в этом убедиться, - безо всякой жалости добавила она. Какое-то время они обе молчали, наблюдая за Альфредом и его братом. К сражающимся принцам присоединился Магнус. – Лучше бы тебе было брать пример с Магнуса. Он рождён от матери-христианки, конечно… хоть и не слишком благочестивой… и попал к нам мальчишкой, но на его примере ты должна увидеть, что делает истинная вера и истинный Бог даже с самыми безнадёжными душами… Тут-то Раннхильд разозлилась. Она не забыла, что именно Магнус стал причиной их первого похода в Уэссекс и гибели её отца. Быть может, конунг Эгберт и его семья и украли Магнуса у его отца и Богов, но это не значило, что он потерял возможность вернутья домой, к своим Богам, к своему народу. Имя Рагнара, слава Рагнара, земли Рагнара принадлежали Магнусу точно так же, как и ей и всем её братьям, но Джудит и подобные ей хотели, чтобы он оставался приживальщиком в доме конунга, безземельным одиноким воином. А Бог, которого они предлагали ему, должен был заменить Магнусу семью, славу, Богов, дом. Этому не бывать! Рагнар потерпел неудачу, и Бьёрн и остальные не спешили возвращать брата в лоно семьи, но она не собиралась сдаваться. Пока что Магнус противился, упрямо цепляясь за дружбу с внуками Эгберта, за ложную веру, которую ему навязали, однако же Раннхильд была преисполнена решимости завоевать сердце своего брата, склонить его на свою сторону, воззвать к крови предков, текущей в его жилах, но пока ещё усыплённой монотонными молитвами христианских священников. Для неё это было так же важно, как заполучить сердце Альфреда – нет, даже важнее, во сто крат, ибо любовь Альфреда гарантировала ей безоспасность, но только Магнус мог стать её Для неё это было так же важно, как заполучить сердце Альфреда – нет, даже важнее, во сто крат, ибо любовь Альфреда гарантировала ей безоспасность, но только Магнус мог стать её настоящим союзником на этой земле. Она повернулась к Джудит, окинув принцессу холодным и, как она надеялась, достаточно угрожающим взглядом. Нельзя было показывать этой женщине, что она растеряна или боится; Эгберт воспринимал её лишь как забавную игрушку, приманку для братьев, Этельвульф боялся и ненавидел, но Джудит понимала, что девушка умна и будет защищаться всеми доступными ей способами. А их было не так уж много, и почти каждый был связан с Альфредом. Ей предстояло сразиться не только лишь с волей молодого принца, но и с волей его матери. И этот бой обещал быть одним из самых трудных в жизни Раннхильд. - Мой брат заблуждается, - отчётливо, старательно подбирая каждое слово, сказала Раннхильд. – Может быть, он ещё обманут вами, принцесса, но очень скоро эта пелена спадёт с его глаз, - язык саксов всё ещё давался ей с некоторым трудом, хотя она знала уже намного больше слов, чем когда оказалась в этом замке; некоторые слова наверняка звучали неправильно и глупо, но ей удалось завладеть вниманием Джудит. Больше ни одна из них не обращала внимания на то, что творится во дворе. – И я помогу ему, чего бы мне это не стоило. Но, даже если вам удалось сломить его волю, когда он был одиноким испуганным мальчиком, со мной это не пройдёт. Я не боюсь, - она гордо вскинула голову, хотя, конечно, боялась, - меня не сломить и не соблазнить. Я хорошо знаю, что бывает с теми, кто отрекается от Богов, принцесса, и не отступлюсь от них. Я хорошо знаю, что бывает с теми, кто сдаётся врагам, кто показывает свою слабость и умоляет о пощаде. Я не сдамся и умолять не стану.

***

Часовней христиане называли маленький храм во дворце, который и вмещал-то только алтарь, крест да несколько скамеечек для молящихся. Он был, правда, богато украшен, и крест на алтаре был усыпан самоцветами, но по сравнению с большим храмом, в котором проходили большие празднества, казался просто лачугой, и таким домом христианскому богу приходилось довольствоваться в обычные дни. Раннхильд однажды забрела в большой храм, гуляя по большому замковому двору, и до сих пор посмеивалась, вспоминая, в какой ужас пришёл священник, обнаруживший её там – наверное, он не испугался бы так и демона, если бы тот явился пред его очи. В такой часовне Раннхильд и нашла Магнуса. Преклонив колени на скамеечку, тот молитвенно сложил руки и прикрыл глаза; губы юноши беззвучно шевелились, прося что-то у безразличного Бога. Девушка порадовалась, что Магнус один, без жреца: эти глупцы в бабьих одеждах всегда поднимали шум, стоило им завидеть её рядом с их священными крестами. По правде сказать, Раннхильд даже не до конца понимала, зачем искала брата, и теперь, отыскав, остановилась в дверях. Молитва Магнуса давала ей небольшую передышку и возможность подумать. Она так уверенно и смело говорила с принцессой Джудит, но вообще-то не чувствовала этой уверенности: всё здесь, в Уэссексе, в Ванатинге было ей чужим, враждебным, каждый миг она была готова к ударам и обороне, несмотря на то, что конунг Эгберт пока что благоволил ей. Он делал это лишь потому, что она его забавляла, и, в большей степени, из-за того, что надеялся защититься от её жизнью от нападения её братьев. Пока что этот страх был Раннхильд на руку, хотя девушку и выводило из себя то, что на неё смотрят, как на опасного зверя, не иначе. Но что, если Бьёрн не вернётся по каким-то причинам? Тогда все поймут, что дочь Рагнара Лодброка – всего лишь чужачка, лишний рот, повод для раздора в конунговой семье. Страх Эгберта, страсть Альфреда – всё это было так зыбко, а ей требовалось кое-что настоящее. Словно почувствовав её присутствие, Магнус прервал молитву и оглянулся. Брови его недовольно сошлись на переносице… вот только этим Раннхильд было уже не обмануть. В первые дни её пребывания в Уэссексе Магнус, должно быть, и впрямь видел в ней дьявола, только что не крестился при её виде. Но прошли недели – и лёд во взгляде юноши растаял, сменившись беззлобной настороженностью. Это было ещё не тепло, ещё не любовь, но и не та откровенная неприязнь, что вначале. От этого взгляда Раннхильд уже не становилось не по себе: Магнус был таким же её братом, как Бьёрн или Уббе, Сигурд или Хвитсёрк, как Ивар, и ей случалось ссориться с каждым из них, но затем они всё равно мирились. Кровь Рагнара Лодброка, текущая по их венам, одна на всех, не давала им ненавидеть друг друга. - Ты в церкви, - удивлённо проговорил он. – Принцесса Джудит будет приятно удивлена. Раннхильд отмахнулась. - Не торопись удивлять её, Магнус. Она только что сказала мне, как христианский бог сделал из тебя правильного человека, хоть твоя мать и не была… благочестивой? – осторожно произнесла она, боясь исковеркать незнакомое слово. Но, похоже, она всё сказала правильно, или, во всяком случае, Магнус понял её именно так, как ей бы того хотелось: внимательно наблюдая за братом, Раннхильд заметила, как потемнело его лицо. На несколько мгновений юноша низко опустил голову, но вскоре вскинул на Раннхильд пылающий взгляд. - Вероятно, - он попытался головорить равнодушно, но губы и голос его дрожали, выдавая сдерживаемую ярость. Раннхильд запоздало поняла, что, задевая давно умершую мать Магнуса, играет с огнём, - раз она легла в постель с язычником и разбойником. Должно быть, именно так говорили об этой женщине Эгберт и принцесса Джудит, и Этельвульф; это было то, что Магнус запоминал с самого детства. Раннхильд же пыталась пробиться сквозь эту броню к детским воспоминаниям брата, уверенная, что ключ к их добрым отношениям спрятан именно там. - Уверена, так они тебе и говорили, - заявила она. - Они! – вспылил Магнус. – Они! Ты не имеешь никакого права винить Эгберта, Этельвульфа или Джудит. Ты-то! Ты их совсем не знаешь, не знаешь меня… Они… они дали мне кров, пищу, защиту и воспитание, когда я лишился… А где был Рагнар Лодброк, когда я остался один?! Раннхильд широко распахнула глаза. Впервые Магнус раскрывался перед нею полностью, до самых тёмных глубин своей души. Впервые Раннхильд подумала, что всё это говорит горькая обида Магнуса на их отца. Она прошла мимо юноши к скамейке для молитв и уселась на неё, предвкушая долгий разговор. Магнус следил за ней взглядом, и слова замерли на его устах. - Эй, что ты делаешь? Это… это же запрещено! Правду говорят: ты – самый настоящий варвар, дикарь, - но, несмотря на все его слова, в глазах Магнуса Раннхильд сумела разглядеть искорки смеха. Это был добрый знак. – Хорошо, что отец Готфрид тебя сейчас не видит, он разъярился бы… или его хватил бы удар. - Не сомневаюсь, - улыбнулась она, отлично зная, как на мужчин действует её улыбка, даже на самых суровых. Это и было тем оружием женщины, о котором вкрадчиво и осторожно говорила ей мать, вот только сама Раннхильд предпочла бы улыбке меч. – Но его или какого-нибудь другого жреца здесь нет, а это значит, что я могу посидеть. Мои Боги не заставляют человека стоять, если у него болят ноги… Как звали твою мать? – вдруг спросила она. На миг Магнус опешил, а потом ответил как будто с опаской: - Квентрит… Квентрит Мерсийская, - он говорил так, словно много лет не произносил этого имени, с тоской и любовью одновременно. Глядя на брата, Раннхильд возблагодарила Богов за то, что её мать всё ещё была жива; она была уверена, что Аслауг возносит молитвы Богам за свою дочь и заботится о своих сыновьях и Каттегате. - И она тоже говорила, что Рагнар Лодброк был только язычником и разбойником? Юноша пристально посмотрел на сестру, но девушка не дрогнула. Она ждала ответа. - Я слышал много дурного о Рагнаре от других и однажды спросил у матери, убьёт ли он меня только за то, что я христианин, если вернётся в Мёрсию. Она тогда лишь засмеялась, обняла меня и сказала, что у Рагнара есть друг христианин, которого он и пальцем не тронул… Это было за несколько дней до того, как она погибла, - Магнус тяжело сглотнул. Некоторое время Раннхильд молчала. Ей было искренне жаль своего брата, потому что он вырос, не зная ни отца своего, ни матери, вырос у чужих людей. Как это было не похоже на то, что знала она в своём детстве, и как это было похоже на то, что Раннхильд испытывала теперь. - Что ещё? Что она ещё говорила? Во взгляде Магнуса она заметила как будто мольбу, но продолжала спрашивать. Если об этом разговоре узнает конунг или принцесса… они придут в ярость, и её положение усложнится, но она должна была достучаться до брата. - Ещё она сказала, что он добыл для неё Мёрсию. Это было то, чего Раннхильд так ждала. Магнус увидел, как торжествующе сверкнули глаза девушки, и немного испугался. Он всегда знал, что в его сестре тлеет опасное пламя – под кожей, в крови, в льдистых её глазах, но до сих пор это пламя не обжигало. А сейчас, казалось, оно готово было вырваться наружу и поглотить её и его. Но Раннхильд продолжала спокойно сидеть на скамейке, чинно сложив руки на коленях. - Он добыл Мёрсию для неё – и для тебя, - голос Раннхильд в тишине часовни звучал тихо, но торжественно. – А они – конунг Эгберт и его семья – её отобрали. Отняли твою землю, твоё королевство. Даже мать и отца отняли. Он отпрянул от неё, выставив перед собой руку в защитном жесте. Раннхильд не обратила на это никакого внимания. Она пристально смотрела на Магнуса, и под этим взглядом ему стало не по себе. - Я тогда был слишком мал, и Эгберт взял на себя управление королевством и его защиту. Это благородно… - Очень, - криво усмехнулась Раннхильд. -…с его стороны. - Но сейчас-то ты вырос. - Чего ты хочешь?! – вспылил Магнус. Вся эта болтовня рождала в его сердце непонятное ноющее чувство, и ещё одно, совершенно определённое – сомнение. Магнус начинал сомневаться во всём, во всех; мир, к которому он привык с детства, встал с ног на голову от нескольких слов этой дикарки, чужачки, язычницы… его сестры. – Чего?! - Всего лишь открыть тебе глаза. Принцесса Джудит хвалилась, что им удалось переделать тебя, сделать таким же, как все они. А какие они? Ты знаешь это – в глубине души. И не думаю, что ты хочешь быть таким же, ведь так? Тебе внушили, что твоя мать – потаскуха, а отец – кровожадный разбойник, - жестко отрезала она, - но это не так, и ты сам знаешь это. Ты должен понять, почему отец хотел вернуть тебя в Каттегат, хотел так сильно, что погиб ради этого. Должен понять, почему Бьёрн вернулся сюда, и мы все вместе с ним. Ты должен понять, что я тебе не враг. Я – твоя семья. В какой-то миг ей даже показалось, что Магнус обругает её или даже ударит – в такой он был ярости от её последних слов. Нелегко, должно быть, когда привычный мир трещит до основания и рушится. Но она должна была сделать это – и сделала. И, глядя на Магнуса, с каждой секундой всё больше удостоверивалась, что недалёк тот час, когда этот юноша встанет на её сторону, отвернувшись от конунга Эгберта.