За холодной звездой

По устоявшейся уже традиции Раннхильд смотрела из окна на то, как её брат сражается на деревянных мечах с принцем Альфредом. Взгляд её был прикован к Магнусу, и она легко узнавала хитрость Бьёрна или ярость Уббе в том, как он наносил удар, – если этим чувствам удавалось пробиться сквозь броню почтения к сыну конунга, которое теперь, похоже, было у Магнуса в крови. Он мог бы загнать Альфреда в угол двора, заставить целовать пыль и молить о пощаде, но он не делал этого, в последний миг отступая, совершая неправильный манёвр и сам подставляясь под удар или просто внезапно опуская меч. А Раннхильд так хотелось, чтобы он побил Альфреда! Она нуждалась в ком-то, кто мог бы отомстить за неё. Сегодня она не улыбалась Альфреду, она почти не смотрела на него. А вот он, напротив, то и дело поднимал глаза к ней, пытаясь поймать на себе её взгляд – если бы он вот так отвлекался в настоящем бою, лежать бы ему уже десять раз убитым. Раннхильд же видеть его не могла, не сегодня. Дурное предчувствие владело ею с самого утра и необъяснимым образом было связано с младшим внуком конунга Эгберта. Всё дело было во сне: Раннхильд снилась она сама, ребёнок у неё на руках, много крови и странный привкус предательства и триумфа. Это было первое предзнаменование, явившееся к ней со дня, когда она увидела во сне гибель отца. Проснулась она совершенно разбитой, с больной головой и пониманием того, почему мать называла дар предвидения и карой одновременно. Как она должна была использовать эти знаки, что они ей сулили, от чего предостерегали? Боги говорили с нею, но их шёпот был так неразборчив, фразы так туманны… Единственное, что Раннхильд точно знала, так это то, что пора было делать решающий ход в этой игре, которую она сама и затеяла с Альфредом. Но всё в ней противилось этому. Она ненавидела Альфреда за то, что собиралась сделать, а больше того ненавидела саму себя. И она боялась не совладать с ненавистью в тот миг, когда… Из всех её братьев Бьёрн был самым высоким и сильным, настоящим великаном, Хвитсёрк – самым быстрым, Сигурд обладал по-настоящему змеиной хитростью, а Уббе – непревзойдённым воинским мастерством; но берсерком называли не кого-то из них, а Ивара – самого слабого, увечного, зато и самого яростного в бою, не знавшего устали, забывавшего о своей боли, стоило ему взять в руки меч – или рубившегося сквозь эту боль. Ивар избрал для себя странный, почти невиданный среди северян способ битвы – Бьёрн привёз эту идею из своих походов на юг, и заключалась она в том, чтобы сражаться, сидя в колеснице. Мог Ивар также сражаться и ползая по полю боя, но этого не любил, а предпочитал идти в бой на замысловатых железных подпорках; они причиняли ему невыносимую боль, и Ивар их ненавидел, но это приводило его в ещё большую ярость и пугало его врагов. Раннхильд всегда была ближе к Ивару, чем к остальным своим братьям, и сейчас чувствовала, как просыпается в её груди такая же ярость. Её решение, позорное для дочери конунга, для внучки Сигурда Убийцы Дракона, было сродни железным костылям Ивара: оно причиняло ей боль, но было ей единственной опорой. Раннхильд вцепилась пальцами в каменный подоконник с такой силой, что их стало ломить, жалея, что в ней нет силы троллей или великанов – разрушить этот замок одним своим движением, заставить стены пасть и похоронить под обломками всех, кто здесь жил, а самой освободиться, убежать далеко-далеко…

***

Она больше не могла находиться взаперти, накинула поверх рубашки тёплый плащ и вышла из комнаты. Вокруг царила тишина, замок спал. Легко было представить себя не пленницей, а властительницей, не побеждённой, а победительницей. Легко было представить, шагая босыми ногами о холодному камню, что у неё есть право и возможность вот так просто покинуть ловушку этих опостылевших стен. Холода Раннхильд не боялась, а по свободе слишком соскучилась, чтобы не позволить себе упиваться этой лживой сладостью. Она была одна, одна, ничьи жадные, подозрительные или полные презрения взгляды не провожали её. Раннхильд наслаждалась. Более всего ей хотелось бы ощутить прикосновение ветра и солёных брызг на лице, поймать ритм качающейся палубы… Но и то, что было у неё сейчас, тоже было весьма неплохо. Но это упоение длилось недолго: инстинкты воина всё ещё жили в Раннхильд, и она замерла, всем своим существом готовясь не то к бегству, не то к удару. Вслед за ощущением чьего-то незримого присутствия послышались вполне реальные шаги, и вскоре из-за оворота коридора показался мужчина. Он брёл медленно и в полной темноте не вполне уверенно, раз или два слегка качнулся, и Раннхильд заподозрила, что он пьян. Это не понравилось ей и заставило насторожиться ещё больше: вообще-то большинство стражников и замковой прислуги побаивалось её и украдкой крестилось, даже если ей просто приходилось пройти мимо них, но винные пары могли придать им нежелательной смелости. Девушка мгновенно осознала опасность своего положения: одна в пустынном коридоре в ночной рубахе, да ещё и враг, которого должно унизить. Мужчина приближался к ней, не глядя вперёд, а лишь под ноги; Раннхильд медленно попятилась, но тяжёлый плащ зашуршал, привлекая к ней внимание. Она остановилась и тихонько выругалась. Мужчина остановился, поднял голову и, присмотревшись получше, Раннхильд узнала Альфреда. Из всех людей на свете она меньше всех хотела видеть его. Первым желанием Раннхильд было спрятаться в комнате, но она не хотела бежать. Поэтому она стояла на месте, пока Альфред приближался к ней, и, когда он остановился достаточно близко, Раннхильд уловила хмельной и сладкий запах, исходящий от него. - Что ты здесь делаешь в такое время? - поинтересовался он. Голос Альфреда, правда, был строгим, сдержанным, так сильно отличающимся от того, к которому привыкла Раннхильд. - Уж не надумала ли ты сбежать? - Если бы у каждой двери не стояли ваши треклятые стражники, меня бы уже давно здесь не было, - ощерилась она. – Конунг Эгберт дозволил мне ходить, где пожелаю, вот я и пользуюсь этим. И, думается, не тебе оспаривать волю конунга. Он несколько мгновений молчал, глядя на Раннхильд задумчивым, совершенно нечитаемым взглядом. Потом кивнул и подошёл на шаг ближе. - Так я… - даже во тьме Раннхильд видела, как Альфред сглотнул и переступил с ноги на ногу, - … провожу тебя? Отчего-то он нервничал, но она не могла понять причину. Всё, о чём кричали ей её инстинкты, так это о том, что необходимо было убираться отсюда как можно скорее; теперь уже её комната, её клетка казалась ей спасительным убежищем. Раннхильд рефлекторно плотнее запахнула плащ – от неё не укрылся взгляд, которым Альфред окинул её – и передёрнула плечами, стараясь вложить в это простое движение как можно больше презрения. - Вот уж спасибо, - отрезала она, - но дорогу к своей комнате я способна найти и сама. Или ты хочешь сказать, что здесь, в замке конунга Эгберта, - с издёвкой протянула Раннхильд, - гостью может подстерегать опасность? Ей показалось, что Альфред покраснел, но наверняка она сказать не могла. - Нет, но всё же… - В таком случае я прекрасно управлюсь сама. Раннхильд быстро пошла прочь. Вслед ей принц крикнул: -… но всё же лучше тебе не бродить одной, - и голос у него был странным. Она не ответила, только отмахнулась. Кутаясь в плащ, она ускоряла шаг, что-то словно гнало её в спину. Убегать было отвратительно, но и взглянуть в глаза Альфреду и дать бой она пока что ещё была не готова. Что ж, Бьёрн учил её, что тот, кто никогда не отступает, путая доблесть с глупостью, почти никогда и не побеждает, и песен о нём, погибшем до времени, никто не слагает. Песни скальдов были ей ни к чему, но вот победа… Она была намерена вырвать победу у Альфреда, у Эгберта из рук, просто… просто пока что она не была готова к этому. Не вполне. Утешая себя этим, Раннхильд добралась до своей комнаты и шумно захлонула дверь. Раздражённо дёрнув завязки плаща, она стащила его с плеч и отбросила от себя прочь. Встреча с Альфредом, столь неожиданная, вывела её из равновесия. Подумав хорошенько, она решила запереть дверь – на всякий случай. Повернувшись к дверям, чтобы заложить засов, Раннхильд увидела, что двери распахнуты, и на пороге стоит Альфред. Он замер, закрывая своей фигурой весь дверной проём, и выражение лица у него было непередаваемым. Раннхильд стало очень неуютно; под горящим взглядом принца она ощущала себя голой в одной рубашке. Первой мыслью её было отыскать заброшенный куда-то в сердцах плащ и скрыться под ним от взора Альфреда, но, чтобы сделать это в полутёмной комнате, ей нужно было разорвать зрительный контакт с принцем, повернуться к нему спиной, а это как раз казалось Раннхильд худшей из идей. Она должна была видеть его лицо, его взгляд, его руки, наконец, чтобы понимать, что ей ничего не грозит. Альфред не двигался с места, не произносил ни слова, просто разглядывал её, и взгляд у него был таким же, как тогда в темнице, когда он поцеловал Раннхильд. - Чего тебе нужно? – она нервничала, и сильно, и это делало её грубой, но Раннхильд надеялась, что её грубость оскорбит и отпугнёт Альфреда. – Убирайся! Но, вместо того, чтобы уйти, он, как заворожённый, шагнул вперёд. Когда Раннхильд увидела, как Альфред запирает за собой дверь, её охватила настоящая паника. Сердце гулко стучало в груди, ладони её вспотели, а в горле пересохло. В глубине души она знала, что это однажды произойдёт, и знала, что должна взять всё в свои руки, использовать это так, как хотела, но… Увы, Раннхильд понимала, что сейчас вовсе не она держит ситуацию в своих руках. Взгляд Раннхильд скользнул по комнате поисках оружия, но, конечно, безуспешно: ей не позволяли держать даже ножа для мяса или фруктов, не говоря уже о чём-то более опасном. - Уходи, - благодарение Богам, её голос не дрожал, а казался более низким и угрожающим, чем всегда. – Убирайся, Альфред. Тебе нечего здесь делать. Что подумает твоя семья, если узнает, что благочестивый принц явился ночью в комнату к язычнице, их врагу? Уходи, и я никому ни слова не скажу. Она знала, как сильно он верил в своего бога, как боялся его гнева. Она надеялась напугать его этим и заставить образумиться, отступить, но ничего не вышло. Наоборот, Альфред сделал шаг вперёд, и отступить на шаг пришлось ей. - Плевать. Они могут думать и говорить всё, что угодно, но я… Я больше так не могу. Я люблю тебя, Раннхильд. Несмотря на невыносимое напряжение, она рассмеялась. Коротко, отрывисто… слишком резко, чтобы можно было подумать, что признание Альфреда тронуло её. И это его ранило. Он нахмурился, лицо его потемнело, а в глазах блеснуло что-то жёсткое. - Этого тебе тем более не простят. Никогда. Поэтому… - Плевать мне и на это, - снова шаг к ней, и снова Раннхильд отступала. – Я просто хочу, чтобы ты знала, и чтобы у меня была надежда. - Надежда? – она недоумённо вскинула брови. – Мы – враги, Альфред. Так было и будет всегда. Это означает никакой надежды. - В самом деле? Не верю, я видел, как ты смотришь на меня. И эти твои улыбки... Ты можешь говорить, что ничего не чувствуешь ко мне, но я тебе не верю. Раннхильд закусила губу. Она так хорошо играла, стараясь удержать внимание Альфреда, что пересталась, пожалуй. Вот только повернуть время вспять и исправить свои ошибки было невозможно, и теперь он был явно уверен в её чувствах к нему. - Альфред, я… Всё это время, пока говорил, Альфред приближался к ней. И настало мгновение, когда Раннхильд больше некуда было отступать, потому что позади неё была холодная каменная стена. Она смотрела в глаза юноши и видела в них настоящую бурю эмоций. Бурю, которая могла переломать и её, но в то же время совершенно не трогала её сердца. Раннхильд всё ещё собиралась бороться, но уже понимала, что проиграет этой страсти, тлеющей буквально под кожей Альфреда, грозящей вот-вот вырваться наружу и опалить её. - Пожалуйста, уйди, - всё ещё на что-то надеясь против всяких доводов разума, попросила она. - Замолчи. Тяжёлые ладони легли на её плечи, приближая Раннхильд к Альфреду, и принц, наклонив голову, крепко поцеловал её. Она чувствовала на своих губах его губы, язык, Альфред слегка прикусил её губу, побуждая открыть рот, но Раннхильд лишь попробовала отвернуться и вдобавок пнула его по колену ногой. Альфред негодующе зашипел, но своих попыток не оставил: всем телом прижимая Раннхильд к стене, он взял её за подбородок и заставил повернуть лицо к нему. Его губы терзали её губы, а руки шарили по телу, прикрытому лишь тонкой сорочкой. Раннхильд попробовала бороться: она наносила ему удары по лицу, груди, несколько раз ощутимо наступила на ногу и попыталась ударить его в пах, но Альфред был быстрее, казалось, совсем не ощущал её ударов. Она попробовала оттолкнуть его от себя, но принц сильно схватил её за руку, останавливая. Его настойчивость сломила её. В конце концов, Раннхильд знала, что однажды ей придётся уступить ему – если она хочет не просто выжить здесь, но победить и увидеть гибель его и всей его семьи. Все её детские игры сводились к возне с братьями, она была достаточно сильна и натренирована, и, быть может, смогла бы отбиться от Альфреда, если бы делала всё, чему её учили Бьёрн и Уббе, но какой в том был смысл? Если она переусердствует, то может снова оказаться в темнице или того хуже. А ей нужна была победа. Полная победа, без шанса на реванш. Она обмякла под беспорядочными поцелуями Альфреда, и это воодушевило его. Он целовал её губы, щёки, шею, ладони его касались то груди, то спины сквозь тонкую ткань. Между поцелуями Альфред шептал какие-то ласковые слова, которые, наверное, должны были возбудить в ней желание, любовь или хотя бы благодарность, но девушка оставалась глуха к ним. Раннхильд поморщилась, услышав треск разрываемого полотна, и руки Альфреда сдвинули разорванный ворот сорочки, оголяя её плечо. Он прижался долгим поцелуем к нему, одновременно сжимая её грудь обеими ладонями. Руки Альфреда скользнули по её телу, сжали плечи, словно стальные обручи, – не вырваться. Да, впрочем, Раннхильд и не пыталась. Ещё через мгновние принц подхватил её на руки и уложил на постель и снова страстно поцеловал её в губы. Он был, казалось, так охвачен собственной страстью, что вовсе не замечал, что Раннхильд оставалась холодна к его ласкам. Его рука скользнула по ноге девушки, поднимая подол смятой рубахи, вторая потянула разорванный уже ворот вниз, и через несколько мгновений Раннхильд осталась перед ним обнажённой. Она отвернула от Альфреда лицо, не позволяя ему снова поцеловать её в губы, но его это не остановило, он продолжал целовать её плечи, шею, грудь. Понимая, что неизбежного не миновать, Раннхильд попыталась думать только о том, что её целует красивый пылкий юноша, не враг. Его настойчивые ласки породили где-то в глубине её существа несколько искр, но этого было мало, чтобы и её охватило то же пламя, которое сжигало сейчас Альфреда. Как много девушек в этом замке, во всём Уэссексе, должно быть, мечтали о том, чтобы оказаться сейчас на месте Раннхильд! Какие горькие слёзы они бы стали проливать, если бы узнали, что всё внимание младшего внука конунга, прекрасного и храброго принца досталось язычнице северянке! Сейчас Раннхильд даже жалела, что между ними стояло так много: кровь её людей на прибрежном песке, разрушенные дома и осквернённые храмы Уэссекса, его бог, её Боги. Она хотела бы быть хоть немножечко в него влюблённой – тогда было бы не так больно, не так страшно, не так омерзительно. - Я люблю тебя, - вдруг хрипло произнёс он, на мгновение отстранившись и пытаясь поймать взгляд Раннхильд. Это всё же заставило её повернуться к нему. Она на миг встретилась взглядом с Альфредом и не поверила своим глазам: в его взгляде было столько восхищения, что… Так смотрят на сбывшуюся мечту. Она молчала. Её ладони скользнули по предплечьям Альфреда, затем вверх, по плечам. Была ли это последняя попытка остановить, оттолкнуть его, или же она поощряла его, Раннхильд так никогда не смогла понять и сама. Но принц принял это за поощрение. Несколько мгновений повозившись с завязками своих бриджей, он очень нежно раздвинул бёдра Раннхильд – а она только закусила губу, понимая, что миг, которого она всегда так боялась и не желала, настал. Было больно, но она даже не вскрикнула. Лишь одна-единственная слезинка скатилась из уголка её глаза на скомканную простыню, но Альфред заметил её и проследил её путь по коже Раннхильд своими губами. Было ясно, что прежде он знал женщин, но сейчас руки его, обнимающие её, дрожали так, словно она была для него первой. Он ритмично двигался в её теле, шепча что-то бессвязное – должно быть, снова слова любви, горячее его дыхание опаляло кожу Раннхильд. Она знала, что должна увлечь его, привязать к себе, сделав вид, что ей нравится, но тело её не подчинялось Раннхильд, и она лишь покорно и безмолвно принимала ласки Альфреда, ничего не отдавая взамен. Но и этого он словно бы не замечал; он осыпал лицо Раннхильд поцелуями, а затем коротко хрипло вскрикнул, толкнулся вперёд резче, настойчивее, и уже через несколько мгновений застонал, уткнувшись лбом в плечо Раннхильд. Его губы несколько раз легко и ласково коснулись её кожи. Раннхильд тяжело дышала под тяжестью его тела, и Альфред, словно спохватившись, скатился с неё. Она мгновенно села на смятой постели. Раннхильд чувствовала себя грязной, осквернённой, отвращение и презрение к себе переполняли девушку, и в эти мгновения она начисто позабыла о своём плане. Она, дочь и сестра конунгов, отдалась мужчине, словно какая-то рабыня в хлеву, лишь потому, что он был сильнее! Она даже не попыталась защититься, она, мнившая себя воином, считавшая себя равной братьям! Она должна была найти оружие, найти способ убить его, если нужно, но не позволить даже прикоснуться к себе! Раннхильд обхватила себя руками, прячась, пытаясь согреться. Ей нужна была горячая ванна, чтобы смыть с себя поцелуи и прикосновения Альфреда, ей нужна была новая сорочка взамен испорченной. Но она не могла вот так среди ночи разбудить слуг и потребовать от них что-либо. Не было у неё такой власти в этом замке. Пока не было. Но то, что только что произошло, давало ей возможность сделать первый шаг к задуманному. Какое-то время они молчали. Затем Раннхильд почувствовала какое-то шевеление позади, и ладонь принца легла на её спину; охваченная тихой бессильной яростью, девушка попыталась стряхнуть с себя руку Альфреда, но безуспешно. Альфред осторожно, словно опасаясь чего-то, словно он не сломил её только что, не завладел ею, коснулся её длинных волос, сдвинул их набок. - Что это? – тихо спросил он, а пальцы его пробежались по позвоночнику. Ей пришлось закусить губу, чтобы не завыть в голос. Едва ли такое доводилось видеть Альфреду на теле женщины прежде: вдоль её позвоночника были рассыпаны вытатуированные чёрной краской руны. После первого боя Раннхильд Бьёрн собственноручно замешал едкую угольно-чёрную краску и тонкой острой иглой нанёс на кожу сестры руны, означающие, что Раннхильд Рагнардоттир вошла в число истинных дочерей Одина, достойных сражаться рядом с лучшими мужчинами своего народа. Рядом с нею тогда пыхтел довольный сверх всякой меры Ивар – для него, как и для неё, этот бой на землях Уэссекса стал первым из многих, и Уббе выводил на его коже такие же руны. На телах многих воинов из хирда Бьёрна и женщин-воительниц из свиты Лагерты цвели такие вот замысловатые татуировки, и Ивар и Раннхильд знали, что и на их телах рисунков и рун станет больше с каждым боем. Но сперва татуировка покрылась коркой запёкшейся крови, и в темнице спину саднило нещадно – да и болеть окончательно перестало только несколько дней назад, но Раннхильд по-прежнему не желала, чтобы к рунам прикасались. Только не Альфред. Это лишнее воспоминание о братьях, честь которых она осквернила и предала, заставило запоздалые слёзы побежать по щекам Раннхильд. Конечно, Альфреду она ничего не сказала. Хватило и того, что он заполучил её тело, но её сердце и душа останутся закрытыми, недоступными для него. Тело – всего лишь тело, плоть, уязвимая и ранимая, но и так же легко исцеляющаяся; дух воина, дух викинга сломить нелегко, но если это случается, это уже навсегда. - Раннхильд… - снова позвал Альфред. Его рука скользнула вправо, где под лопаткой, Раннхильд знала, был рубец от раны, полученной в её предпоследней битве – уже не такой яркий и почти не ощутимый, но всё ещё заметный. – Кто это тебя так? – голос его отчего-то дрогнул. Она помолчала несколько мгновений, но потом всё же разлепила губы. Кожу стягивало от солёных слёз, на ресницах всё ещё трепетали капельки влаги, но, радуясь, что Альфред не видит её лица, Раннхильд улыбнулась. Это-то она могла ему сказать. - Один из ваших крестьян, - равнодушно бросила она. – Мы как раз грабили одну из деревень вдоль реки… маленькую и невзрачную, в ней и добычи-то на всех не хватило: так, три коровы, десяток свиней, серебряный крест и кое-какие безделушки из вашего храма – даже не серебряные, медные. Парни развлекались с вашими девчонками, ведь надо же было хоть как-то утешиться, и, должно быть, жених одной из них или брат решил вступиться за них – а, может, отомстить. Он бросился на меня с топором; вероятно, он принял меня, как и ты, за безусого юнца, ждущего своей очереди, но мне, конечно, мало дела было до девок. Он сбил меня с ног, рубанул своим топором по спине, но у меня была хорошая кожаная куртка, и рана оказалась не очень глубокой. Конечно, ему даже подняться не дали: мои братья подоспели прежде, чем он смог замахнуться во второй раз. Все пятеро. Понимаешь? – теперь-то она повернулась к нему. Выражение лица Альфреда было непередаваемо: ужас, отвращение, беспокойство и неверие смешались в нечто невообразимое. – Можешь считать, что ты отомстил за свой народ, за всех поруганных девок, взяв меня, - выплюнула она. – Но ты получил своё! – её голос предательски задрожал, и Раннхильд испугалась, что разрыдается самым позорным образом. – А теперь убирайся! - Нет, Раннхильд. Мне плевать, что сделали ваши… - Альфред осёкся, смутился, ведь, конечно, такие речи вовсе не подобали принцу. – То есть, не плевать, но я… Я не собирался мстить. Не так. Не тебе, конечно же. Да, дьявол тебя забери, я люблю тебя! – закричал он. – И будь я проклят, если понимаю, как с этим жить дальше! Раннхильд натянула на себя меховое одеяло, скрывая свою наготу. Огонь в камине давно догорел, и её била дрожь. Альфред протянул к ней руку, но Раннхильд отшатнулась от него. - Убирайся, - только на это и хватило у неё сил. Скривив губы в болезненной усмешке, принц поднялся с постели, торопливо заправил рубашку в бриджи, зашнуровал их. Девушка слышала шорох одежды, но не смотрела на Альфреда; не повернулась она и тогда, когда всё стихло, и принц несколько мгновений стоял у кровати, сверля её взглядом. Не повернулась к нему Раннхильд и тогда, когда мимо неё прозвучали решительные шаги, раскрылась и снова захлопнулась дверь. И лишь оставшись в комнате абсолютно одна, Раннхильд Рагнардоттир уткнулась лицом в ладони и громко, не таясь, разрыдалась.