За холодной звездой

Не доверяй объятиям. Они придуманы для того, чтобы прятать лицо. Т/с «Доктор Кто»

Следующие несколько дней Раннхильд старалась не попадаться на глаза Альфреду: при одном взгляде на принца память о недавнем унижении вспыхивала в ней с новой силой, опаляя. Она вообще старалась мало выходить из своей комнаты, вот только принцесса Джудит, словно почуяв что-то, то и дело заставляла её то являться к завтраку или ужину за длинный стол ко всей семье конунга, то составить компанию ей и её дамам, когда они рукодельничали, а то призвала её к себе и долго и монотонно читала ей что-то из того, что называла «священным писанием». Книга была оправлена в отлично выделанную кожу, украшена самоцветами в серебре. И Раннхильд, не слушая того, что говорила Джудит, следила за тем, как солнечные лучи играют на драгоценных камнях. Поучительные и надменные интонации принцессы, её показное благочестие раздражало её всё больше, она едва сдержалась, чтобы не бросить Джудит в лицо всю правду о её обожаемом сыне. Но каким-то чудесным образом Раннхильд знала, что ещё не время. Придёт миг, когда она обо всём расскажет, когда ореол величия и праведности слетит с Альфреда, как тончайшее кисейное покрывало; Раннхильд знала, что это всё в её власти. Она ещё увидит, как лицо Джудит искажается от боли и отвращения, ибо поступка Альфреда она почти наверняка не была способна ни понять, ни простить. Раннхильд много думала в эти дни о том, что ждало её в будущем. Как она ни молилась, как ни плакала, призывая братьев в ночной тишине, как ни мечтала, как ни вслушивалась в разговоры саксов в надежде услышать заветные родные имена, всё было тщетно. Братья не приходили. Даже имя Ивара, как говорили, поселившегося в неведомой Нортумбрии, стало звучать из их уст всё реже и реже, а об остальных и вовсе не было ничего слышно. Самые страшные мысли роились в голове Раннхильд: может быть, её братья все погибли или потеряли свои корабли, может быть, и они, и Ивар думали, что погибла она, и вызволять больше некого. Так или иначе, но и Ивара, и вообще северян на страшных драконоголовых кораблях саксы боялись всё меньше и меньше; насущные дела заставляли их забыть о тревогах, становившихся всё более призрачными. И Раннхильд тоже почти отчаялась, почти перестарала ждать. Теперь была почти середина лета, когда наступит осень и год повернёт к зиме, к холодам, надеяться будет уже не на что. Ей было страшно. Кто станет ей защитником, кто встанет за неё перед всеми? Альфред уже унизил её, надругался, а что будет с ней дальше? Угроза со стороны её братьев, должно быть, казалась конунгу Эгберту всё более смешной и нереальной, зачем ему живой щит в её лице? Этельвульф по-прежнему её ненавидел, крестился и сплёвывал, стоило ей встретиться ему в коридоре замка; принцесса Джудит, похоже, всё ещё надеялась перевоспитать её и сделать из неё добрую христианку – зачем? Этельред всё ещё был вежлив и мил, много смеялся, но близился день его свадьбы, и Раннхильд всё меньше интересовала его. Магнус, правда, с каждым днём проводил с нею всё больше времени и, похоже, сумел-таки смириться с её присутствием в его жизни, но всё же Магнус был почти так же ничтожен и бесправен здесь, как и она. Оставалось ей только одно. Решение это претило ей, но, похоже, выхода другого у неё не было. Раннхильд могла бы сопротивляться, как заяц, не успевший ещё сменить шкурку до первого раннего снега, но почти наверняка пропала бы, как этот заяц, попавшийся, в конце концов, волку. Но если она сменит шкурку… сменит гнев на милость… Какая разница, уговаривала она себя, ведь в Каттегате было бы почти то же самое? Это её мать сама выбрала отца, хоть тот и был всего лишь ярлом – дочери конунга Рагнара такая роскошь была уже не доступна. Жениха ей всё равно выбрала бы рассудительная мать да Бьёрн, и разница была бы только в том, что этот человек молился бы тем же Богам, что и она, и наверняка Раннхильд бы не ненавидела его, как ненавидела Альфреда. Если удавалось забыть ненадолго об этом, то Альфред был не таким уж плохим выбором: он был красив, статен, был хорошим воином, и его любили люди, начиная от его царственного деда до последнего нищего на улице. С его словом станут считаться, даже если слово это будет замолвлено за язычницу. И он любил её. Раннхильд видела это, чувствовала даже тогда, когда он… О той ночи она должна забыть – не навсегда, лишь на время, пока у неё не появится возможность отплатить Альфреду сторицей за свою боль и попранную гордость.

***

Несколько дней после исповеди Альфред чувствовал себя неловко, заходя в часовню; ещё более неловко он чувствовал себя, встречаясь даже и взглядом с отцом Томасом и с епископом. Похоже, отец Томас всё-таки действительно сохранил исповедь Альфреда в тайне ото всех, но это не мешало сердцу тревожно сжиматься при взгляде на деда, отца или мать. Альфреду казалось, что все знают. Даже преклоняя колени перед ликом распятого Христа он заливался краской стыда, почти ощущая, как порицает его Господь за такое страшное падение. Они все – все – были доброжелательны к нему и, казалось, не понимали, отчего он стал таким мрачным, нелюдимым и замкнутым. Несколько раз Альфред порывался рассказать всё Этельреду, ведь старший брат, не однажды падавший в пучину порока с какой-нибудь красоткой, наверняка был бы к нему снисходителен. Но всякий раз уже в последний миг его что-то останавливало, и Альфред отмахивался и уходил прочь под изумлённым взглядом Этельреда. Вот так, прячась ото всех и дрожа, изнывая от недоброго предчувствия, Альфред чувствовал себя настоящим трусом, не достойным ни жалости, ни участия, ни любви. Единственным человеком в замке, знавшим его постыдную тайну, всё ещё оставался Магнус. Похоже, его названный брат всё ещё не решил, как вести себя с Альфредом, поэтому он попросту избегал его. Их обычные верховые прогулки и шуточные состязания на мечах остались в прошлом, казалось, столь далёком, словно они успели умереть и родиться заново. Магнус и вовсе старался теперь держаться обособленно, но когда это заметили принцесса Джудит и даже король, он сумел как-то отговориться и свести всё к шутке. Но это не отменяло того, что Магнус беспрестанно наблюдал за Альфредом, словно ждал, какое такое непотребство он учинить в следующий раз. И взгляд этот, преследующий Альфреда, был тяжёлым, колючим, недобрым; и другой взгляд, столь же похожий, преследовал его денно и нощно, и даже во снах – так смотрела на него Раннхильд. От Раннхильд веяло таким холодом, словно весь лёд её родины скопился в её голубых глазах. Какое-то время она вовсе старалась явно не попадаться ему на глаза – да и всем остальным тоже, – проводя всё время либо за закрытыми дверями своей комнаты в обществе служанки, либо с Магнусом. Последнее больше всего задевало Альфреда, ведь он привык находить в Магнусе поддержку, благодарного слушателя и настоящего друга, а теперь Раннхильд начисто лишила его этого всего. Его мать, правда, не могла стерпеть такого самоуправства со стороны пленницы-северянки: она заставила Раннхильд выходить из комнаты, садиться с ними всеми за стол и проводить время с нею самой, с её дамами или с семьёй короля в те немногие часы, что они проводили вместе. Какие именно цели преследовала принцесса Джудит, Альфреду оставалось неведомо; Раннхильд проявляла при этом не больше рвения, чем волчица, вынужденная сидеть на цепи. Как у волчицы, глаза её сверкали, казалось, она готова вот-вот оскалиться и вцепиться зубами во вражескую плоть. Но для Альфреда, который прежде молил хоть о нескольких минутах в обществе Раннхильд, теперь одно её присутствие стало пыткой. Во взгляде её было столько ненависти и презрения, что он сам начал ненавидеть и презирать себя. О том, чтобы заговорить с нею и извиниться, не могло быть и речи. А не предстал бы он перед ней глупцом, настоящим помешанным, извиняясь за ту ночь? При каждом взгляде на северянку мерзкий голосок внутри говорил Альфреду, что любые извинения, на которые только он способен, не приведут ни к чему хорошему. И всё же он попытался. Однажды он встретил Раннхильд в безлюдном коридоре и, хоть всё это страшно напоминало ему о той ночи, он не позволил девушке двинуться дальше. У неё эта встреча, вероятно, вызвала те же воспоминания, потому что она съёжилась, выставила руки чуть впереди и прошипела: - Если подойдёшь, я раздеру ногтями тебе горло, мне и ножа не понадобится! Он отступил на шаг, но так, чтобы Раннхильд всё же не могла прошмыгнуть мимо. Она старалась выглядеть независимо и устрашающе, но всё же Альфред заметил, как дрожит её нижняя губа. - Нет… Нет, постой! Я не причиню тебе зла! - Ты уже… - Она осеклась и часто задышала. У Альфреда возникло странное ощущение, что она очень старалась не разрыдаться. От этой мысли его ненависть к самому себе усилилась. Ему захотелось обнять Раннхильд, укрыть от любых невзгод и страхов, на миг он даже забыл, что главный её страх это он сам. - Клянусь тебе самым важным и ценным, что есть у меня, моей бессмертной душой, что я раскаиваюсь в том, что сотворил с тобой. Я все эти дни не нахожу себе места, я так хотел поговорить с тобой и вымолить прощение… если это возможно! Она стояла и просто смотрела на него, и выражение изумления, презрения и страха не сходило с её лица. Даже в полутьме коридора Альфред видел, как бледна Раннхильд. Но это молчание не устраивало его: пусть накричит, пусть ударит, пусть скажет хоть что-нибудь! Внезапная догадка полоснула по его сознанию. - Ты понимаешь меня?! – выпалил он. Раннхильд только кивнула. Альфред облегчённо выдохнул. Значит, у него ещё есть шанс… - Я молю тебя простить меня, Раннхильд Рагнардоттир… Я был ослеплён, оглушён, я лишился разума… Я люблю тебя. И эта любовь толкнула меня на то, чего я себе никогда не смогу простить. Он замолчал и неожиданно даже для самого себя опустился перед ней на колени. На задворках сознания мелькнула мысль: если кто-то сейчас войдёт в этот коридор и увидит его, принца Уэссекса, стоящего на коленях перед язычницей!.. Но ему было плевать. Он потянулся к подолу платья Раннхильд, и она, ошеломлённая, не отпрянула. Альфред в мыслях возблагодарил Господа за эту удачу, хоть и совсем ничтожную, и пообещал поставить полсотни свечей в часовне уже завтра утром. Ему бы уйти, удовольствовавшись этой малостью, но неведомая сила держала его подле Раннхильд, словно его колени приклеило к полу. Его пальцы сомкнулись на мягкой ткани, Альфред наклонился и прикоснулся губами к подолу, бормоча спутанные извинения, которых она не могла ни услышать, ни разобрать. А Раннхильд всё так же стояла неподвижно. Он понятия не имел, сколько стоял вот так, уткнувшись лбом в её платье, закрыв глаза, едва дыша и с замиранием сердца ожидая его вердикта, словно она могла обречь его на смерть. О нет, Раннхильд, дочь язычника и варвара, имела над ним гораздо большую власть, чем любой судья когда-либо имел над несчастным смертником! В конце концов она судорожно вздохнула, пошевелилась и выдернула платье из его пальцев. Она ушла, почти убежала, и он слышал её быстрые шаги, всё так же стоя на коленях и не имея в себе сил даже поднять голову, чтобы посмотреть вслед Раннхильд. Но Господь, вероятно, услышал его молитвы и принял его раскаяние; Он не оставил Альфреда. Потому что после этой встречи с Раннхильд она немного, но переменилась к нему. Во всяком случае, она перестала шарахаться от него, да и взгляд её стал мягче. Она больше не напоминала Альфреду волчицу, готовую в любой миг вцепиться ему в глотку. Однажды он даже так осмелел, что попытался коснуться её руки, пока никто не видел. Раннхильд стояла подле окна в огромном тронном зале, и Альфред подошёл к ней; его собственная смелость вместе с осознанием, что кто угодно из его семьи или придворных могли видеть его рядом с ней сейчас, кружили ему голову. Это была не смелость, а, скорее, безрассудство, но он не мог отказать себе – надежда его окрыляла. Впрочем, ему предстояло рухнуть с небес на землю: Раннхильд, едва он протянул к ней руку, отшатнулась, словно он был вооружён и желал ей смерти. Альфред уговаривал себя быть терпеливым. Он не преследовал её более, хотя ему страшно хотелось услышать заветное «прощаю» из её уст; он был обходительным с ней и добрым, чутким и вежливым. Этим он, похоже, заставил насторожиться и озадачил Магнуса; он стал ловить на себе задумчивые и заинтересованные взгляды деда. Но ему было всё равно, ведь на свете для него в эти дни существовала одна только Раннхильд. И всё-таки его терпение было вознаграждено: в один из вечеров, когда он вот так же, украдкой, попытался коснуться её руки, она не отдёрнула ладонь. Её пальцы были холодны и неподвижны, словно высечены из мрамора; Альфред был окрылён настолько, что позволил себе поднести её руку к губам и прижаться к ней трепетным поцелуем. Раннхильд ничего не сделала, даже не пошевелилась и теперь, хоть он и почувствовал, как она напряглась. Ему хотелось схватить её и зацеловать, прижимать её к своей груди, прятать лицо в её светлых волосах, но он сдержался, хоть ему для этого и понадобилась вся сила воли, что у него имелась. Потому что он знал, что Раннхильд не простит ему, если он ещё что-либо сделает против её воли.

***

Открыв дверь на тихий стук, Альфред остолбенел: на пороге стояла Раннхильд. Само по себе явление её на пороге его спальни было чем-то нереальным, а уж её вид… Он сглотнул: на девушке был просторный тёплый плащ, под которым угадывалась лишь тонкая ночная рубашка; золотистые волосы рассыпались по её плечам. Она держала руку на завязках плаща, у самого горла, во взгляде её застыл вопрос. - Раннхильд… - Это всё, что смог выдавить из себя ошалелый Альфред. Раннхильд смерила его взглядом, и только тут он вспомнил, что сам стоит перед ней лишь в бриджах и рубашке. - Что ты здесь делаешь? Она как-то странно хихикнула, но во взгляде её не было ни искорки веселья. Она выглядела серьёзной, словно прямо сейчас решалась её судьба. - Я думала, ты об этом мечтаешь, - просто ответила она, старательно выговаривая слова. Безусловно, он мечтал. Ночами к нему приходили самые постыдные и сладостные явления, однако Альфред никогда и не думал, что они могут претвориться в жизнь. Не после того, что он сделал. И всё же она была здесь. - Я не… Раннхильд, я поклялся, что не обижу больше тебя. Он отвёл взгляд, стараясь не глазеть на своё ночное видение. Широкая рубашка и плащ, конечно, скрывали все изгибы её юного тела, однако Альфред всё равно что видел их, чувствовал их, и её бархатную кожу, до покалывания в пальцах. Он знал их. Быть может, это сам дьявол шутил с ним свои жестокие шутки, затуманивал его взор, заставлял слышать все эти соблазнительные слова? Он не должен был поддаваться этому наваждению… но, Боже, как она была близко! Раннхильд развела руками, и в этом жесте было столько недоумения, что Альфред едва не рассмеялся. - Не думала я, что так отреагирует мужчина, когда девушка сама явилась к нему в постель, - колкая насмешка мелькнула в её словах, и Альфред понял, что Раннхильд, стоящая перед ним, настоящая. В то же время её слова словно сбросили его с небес на землю. В самом деле, какая добропорядочная девица явится сама в исподнем к мужчине? Во всём виноваты её грязные языческие боги… Блудница, шепнуло Альфреду что-то глубоко внутри. Мечта, подумал он, и эта мысль была куда ярче. Если ему и стоило винить кого-то в том, что Раннхильд так низко пала, то только себя самого, ведь это он обесчестил её. И никто, особенно он, не в праве винить её. Ни в чём. Особенно когда то, что он видел перед своими глазами, словно явилось к нему из его снов. - Ты действительно… Ты хочешь этого? Я имею в виду… Я не хочу причинить тебе боль или обидеть тебя. Я люблю тебя, и если мечтаю о чём, так это о том, чтобы и тебя ко мне привела любовь. Она молчала несколько минут, опустив взор, и за каждое мгновение её молчания Альфред успел умереть и возродиться заново. Наконец, после долгих размышлений она подняла на него глаза. - Да. К тому, что произошло, Раннхильд готовила себя долго и последовательно; так она готовила себя к первому удару мечом, к первой боли от раны, к первому морскому походу, к первому прикосновению обмакнутой в краску иглы… Однако, даже несмотря на это, она помнила ту, другую ночь слишком хорошо, чтобы совсем не бояться. Когда она сделала шаг, за которым не было шанса на отступление, – словно в омут с головой – и дверь закрылась за нею с тихим щелчком, Раннхильд не смогла сдержать дрожь. Но Альфред, к счастью, не заметил этого: он был так охвачен страстью и восторгом, что весь мир, казалось, перестал существовать для него. Весь мир, кроме неё. Она ждала грубости, напористости, как в прошлый раз, но ничего этого не было. Напротив, Альфред был чрезвычайно нежен. Словно он пытался искупить свою вину, он осторожно целовал губы, щёки, лоб Раннхильд; его пальцы рванули и развязали завязки плаща. На миг он крепко прижал её к себе, затем отпустил, как будто бы давал свободу и выбор – но она-то знала, что выбора у неё нет. И свобода у неё будет только та, которую она сможет выцарапать, вырвать ложью, лестью и притворством. Помня о своём плане, Раннхильд прикоснулась к лицу Альфреда; он тут же нашёл губами кончики её пальцев, целуя их. Альфред отстранился на миг, по-прежнему не выпуская её из объятий, и посмотрет Раннхильд в глаза. В его взгляде плескалось столько нежности, что ей вдруг стало страшно и горько. Чтобы не видеть этого взгляда, не пожалеть о том, что собиралась сделать, что делала, она прильнула к нему, целуя. Альфред с готовностью ответил на поцелуй, затем его губы спустились к подбородку Раннхильд, к её шее; мягко он спустил с её плеч сорочку и тотчас его губы оказались там, где только что были его руки. Альфред целовал шею Ранхильд, её плечи, ключицы, грудь, и помимо воли она стала ощущать странное и неуместное тепло. Она шла в спальню Альфреда, как на битву, пусть заранее выигранную, но всё же опасную и непредсказуемую. Но в этот раз всё было по-другому. Альфред был медлителен и нежен, сдерживая собственную страсть изо всех сил. Он действительно выполнял свою клятву. Раннхильд ждала, что всё закончится быстрее, как тогда, но Альфред целовал её снова и снова, сжимал в объятиях осторожно, словно она была сделана из дорогого заморского стекла; он двигался так медленно, что Раннхильд в какой-то момент не сдержала стона, борясь с желанием вонзить ногти в его спину, подгоняя, заставляя быть резче, чуть грубее. Этот странный порыв откуда-то из самых тёмных глубин её естества напугал Раннхильд, ведь она не желала испытывать к Альфреду ровным счётом ничего. Альфред не выпустил её из объятий, даже когда скатился с неё, тяжело дыша. Раннхильд поборола в себе отчаянное желание выпутаться из его рук и броситься прочь. Она ждала, что он вот-вот заснёт, утомлённый и насытившийся ею, но не тут-то было. Время шло, Альфред долго смотрел на неё, а потом поцеловал её в щёку. Затем в шею. Коснулся губ. Раннхильд заметила, что дыхание его вновь стало тяжелее, прикосновение его руки, лежащей на её талии, – более требовательным. Её гордость, подавленная, загнанная вглубь, снова шевельнулась в ней, сильнее, чем прежде. Вместе с нею пришло раздражение и – отвращение. Но этому не должно было быть места, если Раннхильд собиралась завладеть сердцем и душой Альфреда навсегда. Поэтому она поспешно увернулась от его объятий и поцелуев и села. Альфред сел тоже, непонимающе глядя на неё. Раннхильд украдкой рассматривала обнажённого принца. Альфред был красив, очень красив, весь облик его прямо-таки дышал силой; широкая мерно вздымающаяся грудь притягивала, поневоле возникало желание прижаться к ней, склонить голову. Будь это кто-то другой. Но Раннхильд слишком хорошо помнила, кто перед нею, чтобы расслабиться и поддаться мимолётному чувству. Не для того она всё это затеяла. - Я люблю тебя. – Альфред прикоснулся к её щеке указательным пальцем, погладил. Лёгкое, словно пёрышко, прикосновение устремилось ниже, но Раннхильд снова уклонилась. - Мне пора. – Она потянулась за рубашкой, сброшенной на пол, подняла её прежде, чем Альфред остановил её, и проворно натянула на себя, прячась от него под тонким льном. Он нахмурился. - Я чем-то обидел тебя? На языке у Раннхильд крутилось много острот и оскорблений, но она сдержалась и промолчала. Только покачала головой. - Я был неправ… в прошлый раз, - вздохнул Альфред, несмело подбирая слова. Раннхильд замерла: меньше всего ей бы хотелось вспоминать ту ночь. Альфред мог только всё испортить, и она знала прекрасный способ остановить его, но не смогла прибегнуть к нему. – Но теперь… Мне показалось, что ты стала более благосклонной ко мне. Это не так? Не говори мне, что я ошибся. Опять. Она не смотрела на него, но он повернул голову Раннхильд к себе и заглянул ей в глаза. Нужно было что-то сказать ему, чтобы не потерять этот миг, этот просящий взгляд… Раннхильд не знала, что, и, вдобавок, позабыла половину саксонских слов. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она смогла вымолвить хоть слово. - Мне нужно быть в своей комнате, когда придут служанки. И я не хочу, чтобы меня увидели здесь. - Ты хочешь хранить всё в тайне? – Альфред почему-то изумился. Раннхильд фыркнула. До чего же наивен был этот мальчишка! Разве не знал он, как воспримут его связь с врагом, язычницей, воительницей его мать и отец?! - Конечно. В темницу мне совсем не хочется. - Я не дам тебя в обиду. Никогда. Никому. – Что-то опасное, острое блеснуло в его взгляде при этих словах, и Раннхильд поняла, что вовсе не зря поступилась своей гордостью и уважением к самой себе, придя в его постель. Она сделала вид, что смягчилась. - Может быть, потом… Но не теперь. Теперь мне нужно идти. Альфред явно собирался спорить дальше, может быть, до самого рассвета, но она соскользнула с кровати, подхватила плащ, завернулась в него и вышла из комнаты. Коридоры были темны и пустынны, и Раннхильд вздохнула с облегчением. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь знал; не хотелось, чтобы весь королевский замок и весь Ванатинг зубоскалил из-за того, что гордая дочка Рагнара Лодброка оказалась обыкновенной шлюхой. Хоть и понимала, что это неизбежно, а всё же ей хотелось отсрочить этот миг. Хотя бы до того времени, когда Альфред на самом деле будет готов защищать её доброе имя с мечом в руке. А дотоле… Мелькнула тень. Раннхильд вздрогнула и плотнее запахнула плащ. Кто-то шёл к ней стремительно, и она уже приготовилась дать отпор, когда с ужасом поняла, что это был её брат. Магнус шёл к ней с таким видом – и это было заметно даже в свете немногочисленных факелов – будто собирался, самое меньшее, ударить её. Раннхильд отступила на два шага, не желая говорить с ним прямо у дверей комнаты Альфреда. Магнус налетел на неё, но не ударил; схватил за руку и встряхнул. Взгляд широко распахнутых глаз скользнул по Раннхильд, подмечая все красноречивые детали: растрёпанные волосы, плащ, выглядывающую из-под него ночную рубашку. Магнус был взбешён. - Ты! Что ты тут делаешь?! Среди ночи! В таком виде! - Магнус… Вдруг он отшвырнул её от себя. - Я поверил тебе, что Альфред надругался над тобой, и – подумать только! – едва не поссорился с ним насмерть! Великий Боже! Ты заставила меня думать, что тебе больно, что он растоптал тебя и унизил! Я жалел тебя! Господи, да я готов был убить его за это! Ты понимаешь?! Моего брата, того, кто верует со мной в одного бога – ради тебя, язычницы, ш… Она знала, что он хотел сказать. Но слушать его больше не могла. Гнев, отчаяние, бессилие захватили её, бросили навстречу Магнусу, ударили по его груди её кулаками. - Замолчи! Так всё и было! И – да, ты всё верно понял. Сейчас. Но ты совсем не понимаешь, зачем я это делаю. Казалось, он немного успокоился. - И зачем же? – ехидно поинтересовался он. - Я должна выжить. Я верю, что наши братья придут, но… Вера моя слабеет. Мои боги бессильны здесь, и, сколько я ни молилась, ответа нет. - Поэтому ты решила стать любовницей Альфреда? Раннхильд кивнула. - Так я куплю его защиту. Я не уверена, что конунг не захочет бросить меня в темницу или что похуже, а Альфред может отговорить его, если придёт нужда. А я… - Она сглотнула. – Я просто даю ему то, что ему желанно. Магнус поморщился. На лице его отразилось отвращение, но, Раннхильд знала, это не она была отвратительна ему. Он протянул руку, словно хотел коснуться её, но отчего-то не решился. - Ты не должна этого делать, - просто сказал он. – Должен быть другой способ. Я смогу защитить тебя. Она покачала головой. Сделала то, на что не решился Магнус: подошла к нему вплотную, коснулась его груди, обтянутой бархатом дублета, смахнула невидимую соринку. Погладила по щеке. - Ты не сможешь. Хотел бы, но не сможешь. Ты и сам беззащитен, Магнус, разве ты всё ещё не понял этого? - Я не… - Он не договорил, нахмурился. – Принцесса Джудит защитит тебя. Она добрая и благочестивая и… - Принцесса?! – фыркнула она. – Да она ненавидит меня и боится, и, прежде всего, из-за Альфреда! Материнское сердце не обманешь, Магнус, никогда. Она всё видит правильно, а что не видит, то предчувствует. – В этот миг Раннхильд подумала о собственной матери. Видела ли Аслауг, что ждёт её? И если видела, то почему смолчала, почему отпустила?! – Я должна сделать так, чтобы Альфред встал за меня хоть и против собственной матери, понимаешь? Магнус какое-то время молчал. Потом отстранился, заглянул ей в лицо и покачал головой. Губы его были бледными. - Ты жестокая.