За холодной звездой

В любви нужно больше храбрости, чем на войне. Т/с «Бумажный дом»

Альфред был окрылён. Он был готов кричать о своём счастье на весь мир, желал бы сразиться с кем-нибудь, желал нашествия врагов – он победил бы их всех! Любые дела были ему по плечу – ведь девушка, которую он любил, любила его! Раннхильд доказывала это, приходя каждую ночь в его постель; правда, она никогда не оставалась у него до утра, боясь огласки, но всё же!.. В ней всё ещё была какая-то холодность и отстранённость, но Альфред легко убедил себя в том, что дело в самой натуре Раннхильд. Может быть, холод тех мест, где она родилась, всё ещё жил в её крови. Но он был уверен, что рано или поздно рядом с ним она отогреется. Была середина лета, и снова начали говорить о возможном нападении викингов. Всё началось с Нортумбрии: засевшие там варвары стали всё чаще выбираться за границу бывших владений несчастного короля Эллы, совершая набеги на соседние города; страдала Мёрсия. Предводительствовали там два брата Раннхильд – это все знали, оба с дьявольской отметиной: у одного из них, как говорили, были змеиные глаза, а второй и вовсе не мог ходить, сражался на колеснице, но от этого был только более неистовым и жестоким. Король Эгберт усилил приграничные отряды и направил больше солдат на разведку, особенно в прибрежных землях. Альфред, уверенный в силе Уэссекса так же, как и в своей собственной, думал лишь об одном: не мечтает ли Раннхильд о скорейшем нападении варваров? Он внимательнейшим образом наблюдал занею каждый раз, когда затрагивалась эта тема – а такое случалось теперь всё чаще; но Раннхильд казалась безучастной, хотя Альфред и был уверен, что она не пропускала ни слова из сказанного. Но ничего не происходило, она даже не упоминала ни о чём, и Альфред уверовал, что, если ей случится выбирать, она выберет его, а не своих братьев-варваров. Единственным, что несколько омрачало существование Альфреда, был Магнус. Его названный брат был единственным человеком, который знал о бесчестном поступке Альфреда, и ему же единственному Альфред с некоей долей смущения рассказал, что Раннхильд всё-таки ответила на его чувства – даже несмотря на события той ужасной ночи. Но, к изумлению Альфреда, Магнус вовсе не сменил гнев на милость; напротив, он стал ещё более молчаливым и отстранённым, чем прежде, казалось, ещё больше разозлился. Страшная мысль о том, что Магнус и сам влюбился в Раннхильд, свою сестру, снова поселилась в голове Альфреда. Он ведь видел, что с некоторых пор они стали словно ближе друг к другу, а ведь раньше Магнус избегал её. Иногда Раннхильд смотрела, как Магнус сражается с Этельредом, иногда они сидели где-нибудь рядышком и просто говорили, а пару раз Альфред слышал, как она учит его северному наречию. Принцесса Джудит яростно протестовала против того, чтобы Магнус проводил хоть сколько-нибудь времени с Раннхильд, если только они не встречались в церкви – куда, конечно, дочь Рагнара Лодброка не ходила, – но король Эгберт, казалось, теперь перестал видеть в Раннхильд щит казалось, он вообще теперь не считал, что этот щит может ему пригодиться. Раннхильд ему явно нравилась, он как будто смирился с тем, что она навечно теперь останется сироткой на его попечении. Он даже дважды разрешил ей выехать верхом за ворота города. Идти ей некуда, пояснил он Аьфреду тогда, пусть это и звучало цинично, но это было абсолютной правдой. Оставалось надеяться лишь на то, что Раннхильд не узнает случайно, в какой стороне Нортумбрия. И всё же Раннхильд отпустили только с вооружённой стражей. И с Магнусом – то было её непременное условие. Потом, когда она снова пришла к нему, Альфред спросил её о том, что его так сильно волновало. Она же разъярилась: глаза её засверкали гневом, как драгоценные топазы, она даже накричала на него. Но Альфред проглотил обиду. Ведь главное, что он ошибся, и между Магнусом и Раннхильд нее было ничего греховного. После он жарко молился в часовне, прося Господа простить его равно как за греховные мысли, так и за этот немой навет на побратима. Когда ему передали, что его матушка хочет видеть его, Альфред удивился: они говорили всего только утром, и он знал, что принцесса будет занята весь день со своими дамами – они готовили убранство для невесты Этельреда, которая должна была приехать в Ванатинг со дня на день. Но, когда он вошёл в материны покои, она была одна. И казалась чрезвычайно взволнованной, что заставило Альфреда удивиться и насторожиться: за долгие годы, что на принцессе Джудит лежали все тяготы управления домом и двором его деда-короля, она стала очень стойкой ко всякого рода волнениям, а если что-то даже всерьёз тревожило её, она умело это скрывала. Но сейчас, похоже, случилось что-то чрезвычайно серьёзное. Или же в кои-то веки его мать не посчитала нужным надевать свою царственно-невозмутимую маску. Окинув комнату взглядом, Альфред заметил разложенное то тут, то там шитьё – значит, она всё же проводила время с дамами, как и собиралась, и что-то случилось… Шитьё его матери лежало, забытое, на банкетке рядом с нею, её пальцы стискивали чётки, перебирая простые костяные бусины. Альфред нахмурился: у неё было множество чёток из драгоценных камней и дорогих пород дерева – он сам дважды дарил ей такие на именины, – но этими костяными, привезёнными из дому давным-давно, его мать пользовалась лишь в крайних случаях. Когда была встревожена, испугана по-настоящему, когда весь этот царственный лоск терял для неё всякое значение. Он помнил эти чётки из детства, когда при любой вести о приближении викингов мать хваталась за них. Потом он не видел их очень долго. И вот теперь… Словно они были самой прочной нитью, когда-либо связывавшей её с Богом. Хоть они и виделись уже сегодня, он подошёл и поцеловал её в лоб. Хотел отстраниться, но она схватила его за лицо обеими руками – костяные чётки мазнули прохладой по щеке – и несколько мгновений смотрела ему в глаза. - Что случилось, матушка? – Сомнений в том, что что-то случилось, у него больше не осталось. Она отпустила его. - До меня дошли слухи… - Она беспрестанно вертела между пальцами светлые бусы, и Альфред ждал, что вот-вот нить порвётся, и бусины застучат по полу. – Вернее, я бы хотела, чтобы это были слухи. Я надеялась на это и всё ещё надеюсь… - Она пытливо уставилась на него и выпалила: - ты и эта гадкая язычница, Раннхильд! Мне сказали, что ты спишь с ней! – Глаза её при этом гневно сверкнули. Альфред со свистом втянул воздух. Если и существовал на свете человек, от которого он надеялся скрывать свою влюблённость в их врага, то это была его мать. Наверное, он должен был тотчас пасть на колени и покаяться… Но неловкость и стыд, досаду набедокурившего мальчишки в нём затмил гнев. Гнев на того, кто посмел выдать его тайну. - Магнус! – прошипел он. – Знал бы я, что ему нельзя доверять… - Магнус?! – ахнула принцесса Джудит. – Ты хочешь сказать, что этот неблагодарный мальчишка знал обо всём… тоже? И смолчал! Он закусил губу. Выходит, побратим не виноват. Но кто же тогда донёс ей? - Откуда ты узнала? – напрямик спросил он. - Думаешь, я могла допустить, чтобы язычница бродила по нашему дому без присмотра, говорила с нашими слугами без моего ведома? – раздражённо поинтересовалась она. – Конечно, за ней приглядывали… - И докладывали тебе, - закончил Альфред. Скрестив руки на груди, нахмурившись, он наблюдал за матерью. Под его взглядом на скулах принцессы на миг вспыхнул румянец, но тут же пропал. Она была хозяйкой в этом доме и считала себя в своём праве. - Поверить не могу… - Она покачала головой. – Я понимаю, что ты молодой, и кровь кипит… Уж не думала я, что когда-нибудь мне придётся говорить с тобой об этом, - почти рассержено выпалила, вызвав на лице Альфреда улыбку. – Это должен был бы быть твой отец, но, боюсь, он убьёт или её, или тебя, если узнает! Против неё я ничего не имею, вот только король… - Принцесса махнула рукой, словно считала своего свёкра совершенно безнадёжным в этом вопросе. – Но почему ты выбрал её?! Пал так низко, спутался с дикаркой, язычницей! Поступил как величайший из грешников! - Впервые слышу, чтобы Господь считал любовь грехом. - Любовь! – фыркнула она. – Уж не хочешь ли ты сказать… Она не договорила, и глаза её расширились от ужаса, когда Альфред кивнул. - Я люблю её, мама. По-настоящему. Я ругал себя, истязал себя, вымаливая у Господа прощение, но, вероятно, ему не за что меня прощать. Его мать пошатнулась, осела в кресло. Чётки в самом деле выпали из её ослабевших пальцев, грохнули об пол. Принцесса осенила себя крестом. - Ты просто обезумел, Альфред, - прошептала она. – Вот она кара за все мои прегрешения… Ведь не можешь ты, в самом деле, любить её! Она дикарка, язычница, она пришла, чтобы убить нас – и убила бы, будь мы чуть слабее! Она – всё равно что приручённая волчица: зазеваешься, и она разорвёт тебе горло! А ты впустил её в свою постель! Говорила я королю, говорила… - Она горестно покачала головой. – Нужно найти тебе жену – и побыстрее. Женим Этельреда, и я этим займусь. Альфред улыбнулся. - Не стоит утруждать себя, матушка. Я уже сделал это за тебя. Это озадаченно-испуганное выражение на её лице сменилось выражением настоящего ужаса. Вероятно, она поняла, что Альфред нисколечки не шутит. - Ты не можешь жениться на ней! Нет, нет! Только не на ней! – Мать схватила его за руки, стиснула с такой силой, какой он в ней никогда и не подозревал. Затем во взгляде её вспыхнуло огоньком облегчение. И она постаралась говорить спокойнее, хотя всё ещё тяжело дышала: - ты не можешь жениться на ней, ведь она даже и не христианка. Что же ты, - с вызовом поинтересовалась она, - откажешься от Господа ради сомнительных прелестей дикарки, которая желает твоей смерти? Он стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Некоторое время назад слова матери – такие жестокие, несущие боль, словно вражеские стрелы, – заставили бы его усомниться, задуматься. Но не теперь. Теперь-то, по прошествии стольких дней и ночей Альфред точно знал, что Раннхильд любит его. И речи матери, призванные очернить её, теперь только злили. - Она не желает мне смерти! Послушай, - он говорил громко, чётко, намеренно разделяя слова, словно вкладывая их одно за одним в голову матери, несмотря на боль, которую они явно причиняли ей, - за все те ночи, что мы с Раннхильд провели вместе, у неё было множество возможностей убить меня. Задушить подушкой, заколоть кинжалом – я больше не прячу оружие от неё… - Замолчи! – воскликнула она. – Я не могу, не хочу больше слышать о твоём грехопадении! - О грехопадении?! Ты?! – Он вспыхнул. Сердце колотилось где-то в горле, яростная обида застила ему взор. – Как звали моего отца?! Назови его имя! Назови, мама! Хоть он и был воином, участвовал в битвах, а всё же не успел отстраниться: принцесса взвилась со своего места и отвесила ему такую пощёчину, что даже в ушах зазвенело. - Не смей! Не смей поминать Ательстана! Не смей бросать мне в лицо мои грехи! Я сполна заплатила за них и расплачиваюсь до сих пор! – Она резким движением выдрала из причёски шпильки, отодвинула волосы, оголяя страшный рубец. У Альфреда перехватило дыхание. Он много раз видел у матери рубец на месте отсутствующего уха, но никогда не спрашивал, считая это проделками преступников или, может, викингов, когда они были в Каттегате много лет назад. – Видишь?! И я плачу до сих пор тем, что слышу от тебя такие слова! Она снова упала в кресло, закрыла лицо руками и расплакалась. Плакала тихо, словно эта вспышка иссушила все её силы, лишь плечи содрогались. Альфреду стало стыдно. За упрёки, за то, что довёл мать до слёз. Она была не права, говоря дурно о Раннхильд, но и он не должен был платить ей грубостью и унижением… Он осторожно дотронулся до её плеча, но Джудит сбросила его руку. Ничего удивительного. Несколько минут она плакала, изредка всхлипывая, и каждый этот звук словно ножом рассекал сердце Альфреда. Он не отступится от своих намерений по поводу Раннхильд, но он хотел бы мира в своей семье. Северянка обычно оставалась невозмутимой, когда речь заходила о его матери, хотя Альфред и замечал, что она старалась держаться от принцессы подальше. Но его мать… Он не ждал, что она обрадуется, но и столь жестокая отповедь стала для него неприятным сюрпризом. И, уж конечно, он не собирался отказываться от бога, он собирался приобщить к нему Раннхильд, обратить её в христианство. Он был уверен, что у него всё получится. И знал, что это обрадует его благочестивую мать. - Раннхильд примет христианство, и только тогда мы поженимся. Она разомкнула ладони, являя миру мокрое от слёз, покрасневшее лицо. Коротко рассмеялась, потом её губы скривились в жалобной и горькой усмешке. - В самом деле? Это она сказала тебе? – в голосе матери ему слышалась издёвка. - Нет, она ничего такого не говорила, - неуверенно сказал он, - но я знаю, что она сделает это, если я попрошу. Ты не права, мама. Она не желает смерти ни мне, ни тебе, никому из нас. Принцесса покачала головой. - Альфред, мой сынок… Такой юный, такой наивный, такой… влюблённый. Ты ничего не знаешь о женщинах, о том, что они могут околдовывать и обещать, но не делать ничего из того, о чём говорили… Я вижу, - поспешно добавила она, - что ты не хочешь меня слушать. Не можешь услышать. Мои слова сейчас кажутся тебе кознями злой ведьмы, что хочет разлучить влюблённых. А я просто хочу уберечь тебя. Чтобы когда окажется, что я всё-таки права, ты был к этому готов. Он поцеловал мать в лоб. - Ты не права, мама, хоть тебе и тяжело будет это принять. Не в случае Раннхильд.

***

В третий раз с того дня, как на водах фьорда треснул лёд, Аслауг стояла на этом самом месте, глядя, как грузятся драккары. В первый раз не вернулся Рагнар, во второй раз она потеряла дочь. Ивар и Сигурд – и о них она не могла не думать – остались там, в землях саксов, выкроили себе из их королевств своими секирами и мечами приличное королевство, за них как будто бы можно было не волноваться… Но сердце всё же было не на месте. И, конечно, она не могла не думать о Раннхильд. Проклятое знание, худшая насмешка богов, а ведь должно было бы быть благословение… это знание, непреклонное, неумолимое, и глупая надежда материнского сердца, ничем не подкреплённая, но сильная и уверенная, раздирали её напополам. Аслауг почти перестала спать ночами, опасаясь вещих снов, которые больше не могла игнорировать. Глядя на свирепую решимость сыновей и Бьёрна, она боролась с желанием рассказать им, что всё будет напрасно, остановить их, оставить дома. И, в то же время, Аслауг знала, что остаться в Каттегате все они могут лишь в том случае, если их здесь убьют, предадут погребальному пламени, а прах зароют в землю; но где уверенность, что их разъярённые призраки не отправятся в Уэссекс на призрачных кораблях? Но и рассказать им о том, что знала, не могла. Она снова глядела в горящие ненавистью и решимостью глаза пасынка – теперь настоящего конунга, а вспоминала дочь. Однажды она сказала Раннхильд, что Рагнар не вернётся, что он ушёл раз и навсегда, но разве это остановило её? Оставило дома, под надёжной крышей, за щитами братьев? Нет, вместе с ними она отправилась за море. Аслауг была уверена, что то же случится и если она расскажет Бьёрну и сыновьям о своих видениях, о своём знании. Теперь – впервые в жизни – Аслауг искренне пожалела, что никогда не была воительницей. Будучи малышами, её дети охотно прислушивались к ней, но став воинами, смотрели на неё скорее с уважительной снисходительностью; они почитали свою мать-королеву, слушали её советов, когда выбирали себе подруг, судили, делили урожай и добычу, занимались ещё множеством других мелких дел в Каттегате… но дело доходило до битвы, и если они и считали, что нуждаются в советах, обращались лишь к Лагерте. Следуя их примеру, и она рассказала о своих видениях только Лагерте – и только однажды. Между ними больше не было даже намёка на соперничество, наоборот, они научились испытывать уважение друг к другу, вместе опекать детей Рагнара, а теперь в их отношениях место нашлось и чувству вины, которое испытывала Лагерта. Аслауг почти не гневалась на неё из-за невыполненного обещания: такова воля Богов, кое-что просто невозможно исполнить, как ни старайся. - Не уверена, что вам стоит идти в Уэссекс, если дело касается только Раннхильд, - закончила она, не без труда рассказав Лагерте обо всём. Та лишь подняла брови. Рука Лагерты лежала на рукояти привычной секиры – она как раз тренировалась и тренировала свою подопечную, тонкую, тихую, но смертельно опасную Астрид. - Ты действительно отказываешься от дочери? Ей понадобилось сделать над собой усилие. - Рагнар собирался сделать доброе дело, забрать мальчонку сюда. – На самом деле Аслауг всё ещё не верила в возможность доброго исхода той странной затеи. Может, ей стоило удержать Рагнара, сжечь корабли украдкой, и всё было бы по-другому? Такова воля Богов, напомнила она себе. Мудрые Норны давным-давно выткали каждому из них нити судьбы, не им решать, где обрывать её, а порванную не связать дрожащими и слабыми руками. – Потом была лишь месть… Хотели отомстить за Рагнара – и потеряли Раннхильд и других. Теперь они хотят отомстить за Раннхильд… кто погибнет теперь? Ты готова потерять Бьёрна на такой глупости? Лицо Лагерты неожиданно болезненно вытянулось. Бьёрн был её единственным сыном, последним ребёнком, оставшимся у неё – это, в сущности, и решило когда-то её судьбу. У Аслауг их было пятеро, и, может быть, она могла пожертвовать одним – выдирая из своего сердца кусок за куском – ради остальных. Но Лагерта сумела взять себя в руки и ответить жёстко и непреклонно: - Бьёрн взрослый мужчина, воин и наш конунг. И лишь после – мой сын. Теперь он повелевает мною, а не я им. Что касается Раннхильд, Уэссекса… Видения могут ошибаться, - но голос её всё же дрогнул, и Аслауг поняла, что Лагерта вовсе не так в том уверена, как хочет это показать. – В любом случае, Аслауг… Твои сыновья откромсали себе от саксонских земель целое королевство, и если они ещё живы, не будет пользы, если саксы пронюхают, что все наши угрозы лишь пустая болтовня. Даже если Раннхильд мертва, мы должны явиться и отомстить за неё, - подумав, она добавила: - за Рагнара, за наших земледельцев, которых саксы подло убили много зим тому назад. Ты никогда не была за морем, не знаешь тех земель и тех людей, но я знаю: конунг Эгберт хитёр, как старый лис, и эта хитрость его опасна. Он мигом почует, что мы бросили своих, а сами отсиживаемся за морем. И тогда Раннхильд, если она ещё жива, да и Ивару с Сигурдом несдобровать. - Я боюсь за тех сыновей, которые ещё рядом со мной, - глухо ответила Аслауг. - Позволь им это, и Боги будут на нашей стороне. Боги любят храбрецов и не жалуют трусов. Хотела ли Лагерта назвать её трусихой, этого Аслауг так и не узнала. Если да, так что ей за дело? Она никогда не была воительницей, лишь женой и матерью, ей было не зазорно бояться и лить слёзы, оплакивая тех, кого она любила. Но она послушала Лагерту и смолчала, позволяя своим сыновьям самим избирать свой путь. Молчала она и сейчас, глядя, как грузятся драккары. Люди сновали вверх и вниз по сходням, тащя на себе тюки, бочонки, сундуки; полосатые паруса тугими змеями свёрнуты на мачтах, резные драконы прилежно убраны с носов в трюмы – негоже пугать духов родной земли, пусть и вышли эти драконы из-под резцов здешних умельцев. Даже когда Рагнар Лодброк собирался в самые знаменитые свои походы, она не помнила на пристани Каттегата столько людей. Пришёл Харальд Прекрасноволосый со своим названным братом, вечно ухмыляющимся Хальдваном, и своими ярлами и мелкими задиристыми вождями, громко именовавшими себя конунгами каких-то островков размером с драккар. Все были охочи до драки, жадны до славы и добычи, распалены и возбуждены. - Мама? Уббе был выше неё и никогда ещё не походил на своего отца так сильно, как в эти мгновения. Он даже косицу отрастил такую же, как у Рагнара когда-то, жестом, выдающим его нервозность, он отбросил её с плеча. Он выглядел очень мужественным и сильным воином, но голубые глаза скользили взглядом по её лицу, ожидая одобрения, как в детстве. - Ты грустишь? Аслауг поёжилась, и тотчас на её плечо легла рука, притягивая её к широкой груди Уббе. Он вздохнул. - Не могу не грустить, ведь вы уходите, и я не знаю, увижу ли вас ещё раз живыми. Глядя на неё сверху вниз, он прищурился. - Ты знаешь. Она мгновенно поняла, о чём он. Подумала, не рассказала ли её сыновьям Лагерта обо всём, но потом решила, что всё же не рассказала: Уббе больше других своих братьев славился прямотой, он сказал бы ей прямо, если бы что-то знал. - Мои видения чаще всего бывают туманными и неопределёнными, Уббе. И Боги посылают их тогда, когда считают это нужным, не заботясь о том, хотела бы я увидеть это или нет. Но я ничего не знаю. Аслауг выдержала внимательный взгляд Уббе и увидела, что к ним приближается Хвитсёрк. Бьёрн, отдающий последние распоряжения, посмотрел на них. - Благословишь? – Хвитсёрк стиснул её в объятиях, аккуратно оттирая от брата. Она сделала это сперва для него, потом для Уббе. Впервые она подумала о том, что, может быть, её надежды на спасение Раннхильд всё же не напрасны. Но быстро отмела эту мысль. Пусть лучше она ошибётся, пусть возвращение дочери и младших сыновей станет для неё неожиданностью. - Найдите их. – Её голос зазвучал неожиданно твёрдо. – Найдите и верните их мне. Отомстите за вашего отца. Они только кивнули. Уббе хотел сказать что-то, но тут к небу вознёсся надрывный вой боевого рога, призывая их всех к кораблям. Может быть, ей тоже стоило пойти, ведь она была не только матерью, но и королевой для множества людей. Но она осталась на своём месте, с которого было так удобно наблюдать, и где никто не мог видеть её слёз. Издали она разглядела Торви, которую Бьёрн так и не сумел уговорить остаться в Каттегате, Лагерту, самого Бьёрна. Аслауг знала, что, хоть они были довольно далеко, все взгляды на отчаливающих драккарах были обращены на неё. И она подняла руку, прощаясь. И благословляя.

***

Он полагал, мать поймёт его, пусть ей и понадобится на это время. Поймёт просто потому, что однажды сама пала в объятия сошедшего с северной ладьи человека – и неважно, что он оказался христианином, он предал своего бога, повернулся к ложным, языческим идолам. Иногда, слушая Раннхильд – а говорила она с ним, словно нарочно, лишь об Ательстане, словно все её воспоминания из детства были лишь о нём, – он стискивал зубы от отчаянного желания накричать на неё, велеть замолчать и никогда не произносить больше этого имени; он сдерживался, чувствуя, что за подобное обращение Раннхильд ему обязательно отплатит так, что он пожалеет. Так что невольно он узнал много о том, каким был его настоящий отец. И почти понял, почему мать не смогла устоять перед этим человеком. Но раз он сделал это для неё, она могла бы тоже поступиться своими принципами. Тем более что разница между ними была невелика, к тому же, не в её пользу: она – согрешила, он же собирался сделать всё чинно и по закону. Несколько дней после того нелёгкого разговора мать не слишком явно, но упрямо игнорировала Альфреда. Ему дозволялось поздороваться с нею утром и чинно поцеловать в щёку, а потом она отстранялась от него на целый день, и лицо её всякий раз, стоило им хотя бы взглядами встретиться, приобретало то скорбное и болезненное выражение, призванное напомнить ему, что он провинился. На всякий случай Альфред попросил Раннхильд поменьше попадаться принцессе на глаза, и та с усмешкой ответила, что с этим-то совпадают и её собственные желания. Больше она не спросила и не сказала ничего, и это причинило Альфреду неожиданную тонкую боль. Ему хотелось рассказать обо всём Раннхильд, ведь он любил её и знал, что она любит его, но отчего-то он знал, что не дождётся от неё ничего, кроме такой вот усмешки. Иногда ему казалось, что сердце её создано изо льда, и, как он ни старался, растопить этот лёд ему отчего-то не удавалось. А потом приехала из своего поместья Вулфрида, на которой собирались женить Этельреда; её сопровождали трое её братьев и пятеро сестёр, мать, няня и олдермен Оффа, её отец, один из самых видных вельмож Уэссекса. Встречая всё это шумное семейство, на крыльцо вышел сам дед Альфреда и во всеуслышание объявил, что большей чести для своего внука он не знает. Альфред смотрел только на невесту: тонкая, кроткая, бессловесная, бледная и испуганная. Она время от времени поглядывала на скучающего Этельреда, и щёки её вспыхивали румянцем. Потом перевела взгляд на Раннхильд – той, разумеется, запретили появляться перед гостями, но она, как обычно, наплевала на все запреты его матери и вышла на крыльцо вслед за Магнусом – и глаза Вульфриды испуганно расширились. Олдермен Оффа нахмурился; должно быть, наслышаны, решил Альфред. Сам он не без досады думал о побратиме и возлюбленной: прилепилась к Магнусу, словно моллюск к раковине – не отодрать. За ним-то Раннхильд не ходила вот так, след в след… Дни потекли в суетливой подготовке к свадьбе. Оффа с семьёй обосновались в новом доме в Ванатинге – подарке короля в честь свадьбы, лишь Вульфрида осталась в королевском дворце со своей нянькой и двумя служанками. Её поселили близ покоев принцессы Джудит, и та полностью взяла свою будущую невестку под крыло. Этельред же не выказывал к своей невесте особенного внимания, ограничившись довольно сухим приветствием в первый день и, как казалось Альфреду, больше не заговаривал с нею. Во время ужина вечером перед свадьбой Эгберт поднял взгляд и оглядел длинный стол, за которым восседали его семья и приближённые. - Что там наша невеста? – поинтересовался он у Джудит. – Всем ли довольна? - Думаю, у неё нет причин быть недовольной: не каждой дочери олдермена выпадает счастье стать королевой в будущем, - ответил за жену Этельвульф. – А Оффа слишком задаётся, - заметил он, - как бы нам не пожалеть об этом, отец. Альфред заметил, какой взгляд метнула на него мать. Она ответила, обращаясь к королю, словно бы не слышала перед этим слов мужа: - Она чувствует себя хорошо, только волнуется. Но это свойственно всем благочестивым невестам, не стоит удивляться этому. Этельвульф хмыкнул. Джудит задохнулась и закашлялась. Эгберт смерил её долгим задумчивым взглядом, потом посмотрел на сына, оставшегося невозмутимым, потом почему-то на Альфреда. - Так благочестива, что я её ни разу не видел с того дня, как она приехала. Можно подумать, твоя мать, - с улыбкой обратился он к Этельреду, - прячет её от меня. Только я не могу понять, это потому, что она так хороша собой или так дурна? Между Этельредом и Эгбертом всегда существовала особая связь, которой Альфред всегда завидовал. Нет, его самого король считал особенным, но относился скорее с отстранённым почтением, как к идолу, чем как к равному, близкому. Всё это всегда доставалось на долю его старшего брата, и Альфред отчаянно ревновал. Вот и сейчас Этельред, услышав в голосе деда знакомые озорные нотки, от души рассмеялся. Но это замечание короля и смех Этельреда, похоже, разозлил принцессу. - Вы желаете видеть её, Ваше Величество? – звенящим от негодования голосом осведомилась она. - Где она ужинает? - В своих покоях. - Почему бы не пригласить её сюда, раз уж с завтрашнего дня ей предстоит сидеть за этим столом? Джудит выдержала взгляд свёкра. Поджала губы и кивнула. - Да, в самом деле. Почему бы не позвать её, раз уж мы позволяем язычнице сидеть с нами за одним столом? Раннхильд, в чью сторону, несомненно, был сделан этот внезапный выпад, отвлеклась от куриной ножки и посмотрела на Джудит так странно прямо и безо всякого смущения, что Альфреду этот взгляд напомнил прицелившегося стрелка. Король Эгберт склонил голову, рассматривая поочерёдно то её, то Альфреда, и Альфред смутился. У него всегда возникало ощущение, что между Эгбертом и его матерью существует особая связь, и его дед знал её так хорошо… Хотя, быть может, он был просто очень прозорлив – как и всегда. Принцесса Джудит, не то не заметившая этого взгляда короля, не то сознательно проигнорировавшая, подозвала одну из служанок и шёпотом велела ей пригласить в залу Вульфриду. Та покорно явилась очень скоро, покорно села между Альфредом и Этельредом, старательно отводя взгляд от них обоих, глядя лишь в свою тарелку. Король несколько раз попытался заговорить с нею, но её едва слышный голос раздавался так неохотно, что он вскоре бросил эти попытки и заговорил с Раннхильд. Та дерзила или отмалчивалась, заставляя принцессу кипеть от гнева, но явно забавляя Эгберта. Когда ужин закончился, и король наконец потерял к ней интерес, Альфред поймал её взгляд; она коротко улыбнулась ему, но эта улыбка не успокоила его. Что-то было в ней… что-то хищное, самоуверенное; уверенность в том, что он защитит её любой ценой. И, хотя Альфред и сам знал это, от того, что она была так же уверена в этом, ему стало неуютно. Он вспомнил, что говорила о ней мать: волчица. Этельред нагнал его во дворе. Брат явно перебрал с вином – с ним такое случалось, а это значило, что он стал остёр на язык, безжалостен в своих замечаниях, к сожалению, на редкость точных. - Что у тебя с северянкой? – поинтересовался он так убийственно прямо, что сердце Альфреда упало. Бессмысленно было отпираться: Этельред был уверен так, словно сам всё видел. – Мама сама не своя, и дело не в моей невесте и не в свадьбе, потому что Вульфрида ей нравится, а со свадьбой всё улажено. Ну? Факел, прикреплённый у двери, отбрасывал причудливые блики на лицо Этельреда и заставлял его глаза блестеть особенно озорно. Альфред перевёл дыхание. - Я собираюсь на ней жениться. Этельред расхохотался. - Спишь с ней, значит? Он вспыхнул, надеясь, что во тьме брат этого не разглядит. Но что было смущаться? Это было правдой, и это делало его счастливым. - Да. - Дела… Тогда понятно, почему матушка в ярости. Тысяча милых невест для одного сына не исправят то, что другой спелся с дикаркой. Могу уступить тебе Вульфриду по сходной цене: я ей, кажется, не слишком нравлюсь… - Ты и не стараешься понравиться. Он тряхнул головой и продолжил перечислять: - …она мне тоже, и её кротость с лихвой компенсирует матушке твой промах. Так как? - Ты жесток к бедной девочке, Этельред. Но тебе придётся жениться на ней самому, потому что – ты слышал? – я женюсь на Раннхильд. - В самом деле? – во тьме было не видно, но Альфред живо представил, как брат изгибает и поднимает брови. – Не думаю, что отец Эдмунд согласится повенчать тебя с язычницей. Или любой другой священник в Уэссексе или Мёрсии. Может, поискать в Нортумбрии? – Голос его звучал задумчиво и издевательски одновременно. – Хотя там сейчас тебе, вероятно, предложат принести брачные клятвы Одину… или кому там они клянутся? Послушай, братец, - рука Этельреда легла на плечо Альфреда, - я вижу, что ты очарован… зачарован… может, она околдовала тебя? Шучу! Малышка Раннхильд и мне по душе, а мечом владеет как не каждый из наших бойцов… Но жениться ты на ней не можешь. Пойдёшь против короля и против бога, против нашей матери? Подумай, что ты можешь потерять ради той, которая, может быть, и не любит тебя вовсе. - Она любит меня! – воскликнул он, уязвлённый в самое сердце. – И примет христианство, если я попрошу! Он ушёл в ночь подальше от брата, и недовольное, снисходительное цоканье Этельреда ещё долго неслось ему в спину. Сомнения матери и брата заронили зёрна неуверенности в его душу, и они слишком быстро проросли. Зная непокорную натуру Раннхильд, он боялся пугать её слишком скорым предложением сменить столь драгоценную для неё веру и выйти за него замуж. Венчание Вульфриды и Этельреда показалось ему идеальной возможностью показать, что такое христианский благочестивый брак. Едва ли Раннхильд поймёт, в чём там суть, но её может привлечь красота обряда, богатство убранства – он ведь знал, как эти язычники падки на всё драгоценное и красивое. Обещая матери и Этельреду привести Раннхильд к богу, он несколько лукавил: едва ли ему удастся добиться от неё искренней веры, главное, чтобы она покрестилась и обвенчалась с ним по христианскому обряду, чтобы она смогла быть с ним по закону в глазах людей и Господа, чтобы ни у кого не возникло ни мысли, ни возможности разлучить их. Только бы она была рядом, и любая ложь для этого хороша. А насколько искренними и пылкими будут молитвы Раннхильд, ему с некоторых пор было наплевать. Он искал её по всему замку, пока не пришла пора отправляться в церковь, но нигде не смог найти. Едва не опоздал на свадьбу брата, заглядывая напоследок то в конюшню, то в оружейную, но её не было и там. Но он встретил Этельсвиту, и она сказала ему, что не далее как час тому назад госпожа Раннхильд отправилась на прогулку верхом с господином Магнусом. Пелена застила Альфреду глаза: он просил её, и не однажды, быть с ним на свадьбе; она отмалчивалась в ответ. Теперь он понял, почему. Его богу, его просьбе, его брату она предпочла верховую прогулку. И Магнуса.