За холодной звездой

Аслауг не спалось. Она долго ворочалась в своей большой одинокой постели, пытаясь заснуть, но какая-то смутная тревога то и дело одолевала её, не позволяя сомкнуть глаз дольше, чем на мгновение. Она кликнула служанку, велела заварить травы и разжечь огонь в очаге, но и сладкий, сдобренный мёдом отвар не помог ей расслабиться и заснуть. А длинный дом за резной перегородкой, отделяющей когда-то супружеские покои Рагнара Лодброка, мирно спал в тишине и тьме. Огонь в большом очаге был потушен, угли заботливо собраны в глиняный горшок до утра; под крышей ещё витали мирные запахи дыма, мяса и пива. Аслауг встала в дверном проёме, зябко кутаясь в тяжёлый суконный плащ, чувствуя щекой мягкость соболиного меха, но и это лёгкое прикосновение не успокаивало её. Она прислушалась: не звучит ли за стенами дома хищный плеск чужих вёсел в ещё не до конца замёрзших водах фьорда, не раздастся ли лязг мечей и секир, отрывистые голоса захватчиков. Она всё ещё не доверяла новым союзникам Бьёрна – Харальду Прекрасноволосому и его брату – и каждый день ожидала от них какой-нибудь подлости. Правда, Каттегат был хорошо укреплён, и большая часть его жителей знала, с какого конца нужно браться за меч, а всё же ей было не по себе. Аслауг надеялась, что достаточно напугала тогда Харальда, чтобы он не стал переходить дорогу вёльве, стоящей за сыновьями Рагнара – ей. Но она знала, что на благоразумие мужчины нельзя рассчитывать слишком сильно, особенно когда ему скучно или хочется показать свою силу и превосходство над остальными, с кем приходится делить рог у зимнего очага. Тут одним колдовством не справиться – нужны мечи, но впрочем, у Бьёрна и этого было в достатке. Она сунула ноги в мягкие сапоги и, пройдя мимо погасшего очага через пустой длинный зал, вышла на улицу. Было темно и тихо – ни души во дворе. Волны с силой бились о берег, о пустой причал, а маленькие лодочки рыбаков и мальчишек болтались на своих верёвках, как ореховые скорлупки. Вдали Аслауг увидела нахохлившиеся фигуры часовых; они негромко и неохотно перекрикивались между собой. Подумала о том, что ей бы стоило захватить кувшин тёплого питья для этих мужчин, но возвращаться в дом не стала. Её внимание привлёк рожок месяца, мелькнувший на синем небе и тут же исчезнувший за тяжёлой чёрной тучей. Должно быть, будет буря, подумала Аслауг. Едва ли она ошиблась: ветер крепчал, раздался влажный хруст дерева, когда высокая волна бросила одну из лодочек на столб причала. К её удивлению на небе мелькнула молния, и тут же словно небо раскололось над Каттегатом с грохотом преисподней. Она услышала ропот часовых и торопливые обращения к Асам с просьбами защитить и укрыть. Зрелище и впрямь было необычным, ведь в это время года грозы не приходили, и это могло значить лишь то, что Боги гневались на них за что-то или предупреждали. Сердце Аслауг странно дрогнуло, будто это было послание для неё. Снова вспыхнула молния, и несмотря на то, что зрелище это, ещё и такое внеурочное, её пугало, но и притягивало взгляд. - Один, бог-громовержец, что ты хочешь сказать несчастной женщине?! – прокричала она в начинающуюся бурю, сама не зная, что подтолкнуло её обратиться к Богам. Сердце билось в груди часто-часто, она протянула руки к стремительно потемневшему, грозному небу. – Я внимаю твоему голосу, голосу грозы, голосу бури! Позволь мне понять тебя, Громовержец! И будто в ответ на её пылкую, спонтанную мольбу раздался особенно громкий раскат грома. Молния, словно огненный меч, разрезала небеса пополам. А следом полился дождь вперемежку с крупными пушистыми хлопьями снега. Капюшон плаща сполз с головы Аслауг, длинные волосы рассыпались по плечам, холодный дождь и снег безжалостно мочили их, а она не замечала ничего, остановившимся взглядом глядя в разом смолкнувшее и замершее небо. Как будто Один подтолкнул её, внезапно она вспомнила о дочери, которая сейчас была так далеко от неё, в плену на чужбине, и всё внутри у Аслауг похолодело. Откуда-то родилась уверенность, что всё дело было в Раннхильд, что это из-за неё Боги взывали к ней. Быть может, Раннхильд сейчас испускала последний вздох, и ей, Аслауг, больше никогда не придётся увидеть любимые глаза, родное прекрасное лицо? Скажи ей, что я не вернусь. Не эти ли слова прокричала Раннхильд братьям с вершины стены чужого города? Ведь как и сама Аслауг, она обладала даром – или проклятием– предвидения, может быть, она знала?.. Верить в это не хотелось. А как не поверить, когда гроза разразилась посреди зимы, разве бывает так иначе, чем по величайшему позволению Богов? Они говорили с Аслауг, они заставили её вспомнить о Раннхильд сейчас… Значит, её дочери сейчас было плохо, она должна была вознести молитву, которая бы перелетела через море и укрыла её, словно расшитым покрывалом. Не помня себя, Аслауг бросилась обратно в дом, чтобы зажечь огни во имя Асов, чтобы попросить Одина и великодушную Фрейю помочь Раннхильд, уберечь её, защитить… Она была уверена, что сейчас, как никогда, эта помощь была нужна её дочери. Ибо никогда прежде ещё Раннхильд не была в такой страшной опасности.

***

Минуты тянулись долго, страшно, плыли в душном мареве тревоги, жалобных и яростных криков и зловещих приглушённых голосов, время от времени доносящихся из-за дверей. Изредка тяжёлая дверь хлопала, и в коридоре появлялось бледное озабоченное лицо со смазанными – так ему казалось – чертами, а его владелец или владелица только отмахивались от Альфреда, как от назойливой мухи, когда он бросался наперерез, чтобы узнать хоть что-то. Он был принцем Уэссекса, в этом доме все, кроме его родителей и короля подчинялись ему, но сейчас он стоил не больше мальчишки-поварёнка, и внимания ему было столько же. Потому что у всех собравшихся по эту и по ту сторону дверей, была сейчас совсем иная забота. Роды у Раннхильд начались на рассвете, а сейчас уже велели внести огни, и как бы ему ни хотелось списать всё на короткий зимний день, он знал, что это будет всего лишь пустая утешительная ложь. Он понятия не имел, как всё должно происходить, но испуганно наблюдая за происходящим, отчего-то заранее знал, что что-то пошло не так. Ведь иначе он бы уже был подле Раннхильд, благополучно разрешившейся от бремени, держал бы на руках своё дитя и принимал бы несколько смущённые поздравления домочадцев. А пока что он лишь видел мельтешение служанок, мелькание чистых и окровавленных полотенец и простыней, тазов с водой, осунувшихся лиц. Утром он торчал тут, под дверями спальни Раннхильд, один, но когда всем стало ясно, что парой часов не обойдётся, к нему присоединились Этельред и Магнус с большим кувшином эля. Этельред отправил свою молодую жену в женский монастырь вблизи Ванатинга – молиться за здоровье Раннхильд и малыша, но Альфред так же подозревал, что и для того, чтобы Вульфрида не слышала воплей Раннхильд, разносящихся по всему жилому крылу замка, и не видела этой пугающей суеты. Молодая же супруга Магнуса всё время была с Раннхильд, с первой минуты, и лишь изредка показывалась в коридоре. Однажды, ближе к полудню, Этельсвита выглянула из комнаты и бросила рассеянный взгляд на троих молодых мужчин у стены. Глаза её остановились на Магнусе. - Она звала тебя… хотела, чтобы ты пришёл. Но повитухи не позволяют. Говорят, что негоже мужчине быть в родильных покоях, достаточно и того, что мать ребёнка не верует в Господа… И без того беды не миновать… Без присутствия мужчины… - сбившись, договорила она и покраснела. Альфред с замиранием сердца шагнул к ней. Он попытался подавить уже ставшую привычной ревность к Магнусу, ведь в этот момент она была совсем не оправдана. - Мне плевать на бабьи сказки и предрассудки. Я пойду к ней…. Этельсвита смутилась ещё больше и отвела взгляд, бочком придвигаясь к Магнусу, словно заранее ища у него защиты. - Прошу меня извинить, мой принц… Думаю, это будет совсем ни к чему… Вас она не звала… - И сердце Альфреда упало. К тому времени, как солнце стало клониться к закату, кроме повитух в комнате Раннхильд уже собрались королевские лекари, и даже мать Альфреда, которая сперва явно хотела держаться подальше от ненавистной северянки и ребёнка, которого не желала признавать своим внуком, прислала своего собственного врача, который помог появиться на свет ещё Этельреду и Альфреду. А после и сама пришла, и ей никак не удавалось скрыть озабоченность, проступившую на лице. И сочувствие. И это показалось Альфреду самым дурным знаком из всех возможных. К этой минуте они с Магнусом и Этельредом осушили уже четыре или пять кувшинов эля, но хмель не лип к ним, а в горле тотчас пересыхало. - Мы все должны помолиться за Раннхильд и ребёнка, - с тревогой глядя на дверь, за которой только что затих очередной вопль Раннхильд, сказала она. Альфред, который с ужасом отметил, что голос её с каждым новым криком становился всё более слабым, прошептал: - Поможет ли?.. Принцесса строго посмотрела на него. - Господь укрывает и неправедных, Альфред. И тебе бы не стоило сомневаться в этом. К тому же, ребёнок – невинная душа, Богу не за что гневаться на него… Надо бы позвать священника, чтобы сразу окрестить дитя, пока… - она быстро посмотрела на него и сглотнула, - так полагается. - Может быть, Раннхильд не захочет… - Это твой ребёнок, Альфред, и ему расти под этой крышей. Плевать, чего хочет или не хочет его упрямая сумасшедшая мать. К тому же, едва ли Раннхильд будет до того, окрестят его или нет. У Альфреда не было сил и желания спорить с матерью, но совсем лёгкая ухмылка тронула его губы при мысли о том, что бы сказала и сделала Раннхильд, если бы услышала слова принцессы. И тут же эта ухмылка растаяла, затушенная новым болезненным воплем из-за двери, как тухнет свеча, если выплеснуть на неё кубок воды. Сложно было представить, что существо, издающее такие крики и нечеловеческие стоны, могло прежде говорить по-человечески, что его глаза могли гореть яростным огнём, а губы улыбаться или скалиться в хищном оскале. Боль захлестнула Альфреда при воспоминании о Раннхильд, какой она была прежде – да даже ещё вчера вечером. Казалось, с того мгновения, как он видел её, раздражённую своей расплывшейся фигурой и вынужденным бездействием, но всё равно прекрасную, прошло немало лет – и что он больше никогда не увидит её; что единственным напоминанием о Раннхильд, оставшимся ему, будут эти крики, каждую секунду звучащие в его ушах. По знаку принцессы Джудит ей принесли небольшую банкетку, усевшись на которую, она тотчас погрузилась в молитву. Альфред украдкой поглядывал на мать, не зная, что ему делать. Ему казалось странным и почему-то неправильным, что принцесса, ненавидевшая Раннхильд и не испытывающая восторга от скорого рождения внука, почтила их своим присутствием, да ещё и проявляет столь живой интерес к происходящему. Он бы удивился куда меньше, если бы мать даже не спросила о Раннхильд и о ребёнке, а вот её молитвы Альфреда настораживали. Впрочем, она была слишком богобоязненна, чтобы молиться о чём-то дурном. Может быть, и ему стоило бы упасть на колени рядом с нею и вознести Господу жаркую молитву, но он не мог заставить себя сделать это. Больше того, в душе Альфреда поселилась тяжёлая уверенность, что любая молитва о Раннхильд будет пустой и не достигнет ушей Господа, ведь она не верила в истинного Бога и не желала даже попытаться уверовать. Его мать сказала, что даже к неправедным Господь милосерден, но Альфред впервые не верил в это. Как будто молитва могла даже навредить ей и ребёнку… Он поймал себя на нечестивой, безумной мысли, что если бы он знал, как молиться её языческим божкам и какие жертвы приносить, он бы не задумываясь сделал бы это. Всё, чтобы сохранить ей жизнь. И не было на свете такой цены, которую Альфред не согласился бы заплатить. Хуже всего было то, что он ничего не мог сделать, только лишь торчать в этом пустом продымленном коридоре и ждать, безуспешно прогоняя от себя самые страшные картины. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем что-то неуловимо изменилось. К тому времени и он, и Магнус с Этельредом были словно бы пьяны от усталости, криков, факельного чада, бесконечного ожидания и эля, поэтому первой перемену заметила принцесса. Вынырнув из молитвы, она насторожилась, прислушалась. Альфред тоже поднял голову. Ему понадобилось несколько долгих минут, чтобы понять, что голоса Раннхильд больше не слышно, зато в полной тишине, вдруг наступившей за дверью спальни и в коридоре он смог различить тихое попискивание. - Похоже, всё закончилось, - тихо сказал Этельред, первый как будто бы очнувшийся ото сна. Их мать молча перекрестилась. Магнус побледнел и перевёл растерянный взгляд с Альфреда на принцессу и обратно. Альфред метнулся к двери, не помня себя от страха, и как раз вовремя, чтобы столкнуться с Этельсвитой. Она была очень бледна, на лбу её блестели капельки пота, и она держалась за дверной косяк, чтобы не упасть от одолевавшей её усталости. Магнус мигом оказался рядом с женой, поддерживая её. А Альфреду она показалась не иначе как ангелом смерти. - Что?.. – только и смог шепнуть он. Этельсвита сделала глубокий вдох, заметила принцессу Джудит и сделала неловкую попытку поклониться. А потом сказала, напрягаясь, чтобы все присутствующие услышали её: - Это мальчик. И он, кажется, здоров, но всё же лекари склоняются к тому, что следует поскорее окрестить его. В конце концов, дитя тоже натерпелось… - она осеклась. Мгновение царила тишина. Потом его мать задала вопрос, на который у Альфреда не хватило смелости. - А что Раннхильд? - Очень слаба… её жизнь в серьёзной опасности, ваше высочество. - Я должен увидеть её! – Альфред попытался протиснуться мимо Этельсвиты, но несмотря на смертельную усталость, она устояла. - Её сейчас обмоют и немного приведут в порядок… Чуть позже. Хотя, сказать по правде, в гроб краше кладут, мой принц. Не стоит вам её видеть такой… Бессмысленно это… Одна ледяная пятерня стиснула сердце Альфреда, другая – горло, мешая дышать. Попискивание его ребёнка казалось ему смехом дьявола, утаскивающего ту, которую он любил, в преисподнюю. - Я должна вернуться к ней, - обратилась Этельсвита к Магнусу. Потом сочувственно посмотрела на Альфреда. – Когда можно будет войти… если такое случится… я дам знать. – И исчезла за дверью. Альфред застыл, тупо глядя на дверь, как на надгробный камень, заперший могилу. Он заметил, что к нему подошёл Этельред, лишь когда тот ощутимо хлопнул его по плечу. - Что ж, первое дитя – и сын, это неплохо! – Даже сквозь пелену ужаса и отупения Альфреду показалось, что он слышит отголоски зависти в голосе брата. – Следует это отметить! Его передёрнуло, и Альфред стряхнул руку Этельреда с плеча. К ним подошёл Магнус. - Я схожу за епископом Эдмундом. И надо сказать королю, ему будет интересно. Альфреду не понравилось, что Магнус говорил о его ребёнке и о том, что любовь всей его жизни, быть может, сейчас умирает на родильном ложе, как о какой-то диковинке, которая могла бы всего лишь заинтересовать короля. Для Альфреда это значило крушение мира… Впрочем, это его мать относилась к Раннхильд и всему, что было с нею связано, серьёзно, на свой лад, его дед же всегда как будто только забавлялся, считая всё происходящее не больше чем блажью Альфреда. Он промолчал. Теперь память услужливо подсовывала ему слова молитвы, и он погрузился в неё, как в спасительное марево, позволяющее хоть на мгновение не думать о том, что причиняло ему невыносимую боль. Спустя некоторое время вернулся Магнус. Он казался смущённым и одновременно рассерженным. Подойдя к Альфреду и принцессе Джудит, он несколько мгновений молчал, как будто не знал, как сказать то, что должен был. - Я говорил с епископом… Он не придёт крестить ребёнка. Сказал, что не желает освящать отродье грязной язычницы, - ноздри Магнуса гневно раздулись, - и если дитя умрёт, то отправится за своей матерью прямиком в ад, где ему самое место. - Как он посмел?! – принцесса всплеснула руками и бросила быстрый взгляд на младшего сына. Она бы сильно покривила душой, если бы сказала, что сама не думала об этом, просто… несколько мягче, но возмутительным было уже то, что епископ Эдмунд облёк эти общие для них мысли в такие ужасные слова, да и то, что он отказался явиться на зов членов королевской семьи. Альфред, похоже, правильно разгадал её взгляд, но он был слишком уставшим и измученным, чтобы злиться. - Скажите, что вы не думаете так же, матушка… - упавшим голосом сказал он. Джудит промолчала, и он обречённо кивнул. И тут жалость к собственному ребёнку, измучившемуся и страдающему – пусть даже он мучился по собственной вине, как в детстве, упав с большой лошади, на которую ему не позволяли садиться – отодвинула на второй план ненависть к треклятой северянке и странные, смешанные чувства к младенцу, которого Джудит ещё ни разу не видела. Теперь она гневалась на человека, который обидел её дитя, пусть даже этот человек и был её союзником. - Что бы ни думал епископ, мы должны окрестить ребёнка. Раннхильд сейчас не в том состоянии, чтобы что-то запретить нам… а даже если бы она была здорова и могла возразить, разве не должен отец позаботиться о душе младенца, даже если мать не понимает всей важности настоящей божественной защиты? - Я приведу отца Томаса, - сказал Магнус. - Отца Томаса? – переспросила Джудит, силясь вспомнить, кто же это такой. Щёки Рагнарова сына слегка порозовели. - Священник, который венчал нас с Этельсвитой, миледи… Джудит нахмурилась. Снова этот священник, потакающий вредным и греховным поступкам молодёжи… Но похоже, у них не было выбора. Ведь она знала, как уязвима и тонка, словно паутина, любая жизнь младенца; каждое мгновение могло стать для ребёнка последним, несмотря на заявления повитух и нянек, и нельзя было терять ни минуты. - А, ну да, конечно. Сходи за ним, мой мальчик. Магнус ушёл. Этельред зевнул, запоздало попытался скрыть это и поёрзал на своём месте. - Мне кажется, нам всем стоит отдохнуть. Это был тяжёлый и очень длинный день, правда, Альфред, матушка? А сейчас, когда всё более-менее благополучно закончилось… - он осёкся, встретившись с тяжёлым взглядом Альфреда. Помолчал немного, пожевал губами. – Альфред, тебе нужно поспать, на тебе лица нет. Сейчас ребёнка окрестят, Раннхильд отдохнёт, а утром… - Если бы Вульфрида лежала за этой, - он кивнул в сторону комнаты Раннхильд, - дверью и была на пороге смерти, ты бы ушёл, даже не взглянув на неё, может быть, в последний раз? Улёгся бы в пустую постель и сладко заснул? Этельред прищурился. Альфред понял, что его стрела достигла цели: его брат свою жену не любил, по большому счёту, на Вульфриду ему было наплевать, вот только при матери этого открыто показывать, конечно, не годилось. Этельреду оставалось либо опозориться, либо нагло солгать перед лицом матери. Но он смог выпутаться из сетей, которые расставил на него Альфред. - Идёмте, матушка, - он предложил свою руку принцессе, бросив гневный взгляд на брата, - вам нечего здесь больше делать. Уверен, если дела пойдут хуже или вообще что-либо изменится, нам с вами сообщат. А если Альфред желает пасть замертво у дверей от усталости и голода, чем, конечно, никак не поможет Раннхильд, то пусть поступает по-своему. Их мать не нужно было долго уговаривать. Похоже, когда первое волнение, заставившее её прийти сюда, улеглось, она осознала всю двусмысленность и нелепость ситуации: она ни единым словом не одобряла выбор сына, всячески противилась присутствию в их жизни северянки, но провела половину дня под дверью её покоев, беспокоясь за исход родов. Альфред остался один в коридоре, погрузился в мёртвую тишину. Даже за дверью спальни, несмотря на то, что там всё ещё было полно людей, царило молчание, изредка прерывавшееся едва слышными голосами и кряхтением ребёнка. В какое-то мгновение Альфреда охватил суеверный ужас, как будто он оказался на пороге преисподней, и он едва не бросился за матерью и братом. Но минуло. И его терпение было вознаграждено: снова открылась дверь спальни Раннхильд, снова на пороге показалась Этельсвита и сказала: - Войдите, мой принц. Можно… Он зашёл в комнату почти крадучись, не зная, что обнаружит там. Но к такому зрелищу он был не готов: Раннхильд лежала на свежезастланной постели неподвижная и бледная, как полотно, а в углу комнаты стояла корзинка, доверху наполненная окровавленным бельём. На несколько мгновений ужас и шок парализовали его; он словно оказался у смертного одра, на котором лежала уже испустившая дух покойница. Казалось, даже лунки ногтей Раннхильд подёрнулись синевой. - Она… - шепнул он, беспомощно оглядываясь. -…жива, - так же шепнула Этельсвита, оказавшаяся рядом с ним. В руках она держала что-то, очень бережно и нежно. – А это ваш сын, мой принц. На ребёнка, укутанного в тёплую шерстяную шаль, он едва взглянул – глаза его то и дело останавливались на бездыханной матери. Он осторожно взял бледную и словно бы исхудавшую руку Раннхильд в свою, с трепетом ожидая, что она сейчас очнётся, вырвет руку, отпрянет от него, как часто делала… но ничего не произошло, Раннхильд не шевельнулась. Её и впрямь можно было бы принять за труп, если бы не едва заметное биение пульса на запястье. Альфреду хотелось припасть губами к этой трепещущей венке, но он не осмелился. Он уже знал, что в последний раз находится к Раннхильд так близко, а когда – если ­­– она очнётся, то больше не подпустит его и на фут к себе, помня о муках, которые ей пришлось перенести по его вине. Для него до сих пор оставалось загадкой, почему Раннхильд тогда не попыталась уйти с братьями, а решила остаться с ним в Ванатинге, ведь она не была здесь счастлива и уж точно его не любила. И не полюбит никогда, а он будет слепо обожать её до конца своих дней. - Милорд… - кто-то тронул его за руку, и Альфред с трудом оторвал взгляд от неподвижной Раннхильд. Как раз в комнату вошли Магнус и отец Томас, а следом за ними слуги, нёсшие посеребрённую купель, в которой крестили ещё Этельвульфа и Альфреда, и прочую церковную утварь, необходимую при крещении. Отец Томас, заметив Альфреда, подошёл к нему и положил руку ему на плечо. - Поздравляю вас с рождением сына, мой принц. Сейчас вы приняли верное решение… Думаю, вы сможете воспитать его достойным человеком. – Он скользнул взглядом по бледной Раннхильд на постели. – И мужайтесь… Я буду молиться за неё… Он отошёл и стал руководить приготовлениями к крещению младенца. А потом, поразмыслив, снова подошёл к Альфреду и шёпотом спросил: - Не хотите ли вы, чтобы мы заодно окрестили и девушку? Я помню, что у вас были… некоторые разногласия по этому поводу, но сейчас едва ли она сможет возразить. И сейчас ей, как никогда, нужно заступничество Господа нашего Иисуса Христа. На мгновение Альфред встрепенулся. Это было слишком заманчиво: заполучить Раннхильд полностью, завладеть её непокорной душой, подчинив её Христу… А потом он представил, что сделает Раннхильд с ним, если придёт в себя и узнает, что теперь она христианка. Ему ещё придётся держать ответ за крещение малыша… Он очень надеялся, что придётся. - Нет. Раннхильд бы не хотела этого. К тому же, разве это правильно, обманом крестить кого-то? Отец Томас вместо ответа лишь неопределённо пожал плечами и пошёл к купели. Оглядев собравшихся людей, он спросил: - Кто будет крёстным отцом и крёстной матерью этому ребёнку? Этельсвита храбро выступила вперёд. - Я буду его крёстной матерью… - Когда все взгляды обратились на неё, она покраснела, но тут же быстро добавила: - думаю, госпожа была бы не против. - А крёстным отцом? Она поискала взглядом мужа. - Магнус?.. Имя побратима заставило Альфреда ненадолго вернуться в реальность. Он видел, что Магнус уже готов дать согласие, но что-то возмутилось в нём. Как будто окрестив ребёнка, Магнус мог отнять его у Альфреда – как отнял и Раннхильд. Где-то на задворках сознания жила мысль, что это глупо, что странная беспочвенная ревность говорит сейчас в нём, но Альфред был слишком уставшим, встревоженным и расстроенным, чтобы внять ей. Он встал и вскинул руку, привлекая внимание отца Томаса, Магнуса и остальных. - Нет! Нет, я… Против Этельсвиты я ничего не имею, да и против Магнуса… - Ему пришлось выдержать пристальный, вопросительный и чуточку неприязненный взгляд Магнуса – и как же он сейчас был похож на взгляд его сестры! - Прости, друг мой, но я должен поступить иначе. Крёстным отцом моего сына станет мой старший брат, принц и наследник Уэссекса Этельред. Он отправился отдыхать, но разбудите его и передайте от моего имени, что дело срочное, не терпит отлагательств. И что отказа я не приму. Решение это, хоть и было спонтанным, оформилось быстро и так чётко, словно он жил с ним долгие дни. Прежде всего он хотел проверить верность брата ему: если Этельред откажется, это покажет его отношение к Альфреду и младенцу. Если же Этельред согласится, что бы ни случилось, у ребёнка, а значит, и у его матери будет надёжная защита здесь, в Ванатинге, и во всём Уэссексе. Кто посмеет попрать священные узы и причинить вред ребёнку, которого крестил наследный принц? Отец Томас и Магнус переглянулись, но никто не посмел возразить Альфреду. По знаку отца Томаса слуга убежал, а Магнус подошёл к Альфреду и сказал ему на ухо: - Ты уверен, что это хорошая идея? Что скажет ваша мать? А король? Это может не понравиться… Альфред отстранился от него и хмуро посмотрел ему в лицо. - Это только между мной и им, ему и решать. Только ему. Магнус только пожал плечами. Хотелось ли ему самому стать крёстным отцом племянника – этого Альфред так и не узнал никогда. Через некоторое время, когда он уже решил было, что Этельред отказался, а слуга не решается принести эти вести, его брат, взъерошенный и наспех одетый, вошёл в спальню Раннхильд. Увидев бледную неподвижную девушку на постели, он отпрянул и перекрестился, но потом присмотрелся, похоже, понял, что Раннхильд всё ещё жива, и румянец чуть тронул его побледневшие щёки. Как заметил Альфред, гневный румянец. - Что тут происходит? Я уж подумал, что Раннхильд умерла, а ты лишился рассудка. Чего ради ты вытаскиваешь меня из постели после такого адского дня? – прошипел он Альфреду. - Ради него. – Альфред указал на ребёнка. - Что?.. - Тебе не сказали? - Сказали… - Этельред задумчиво почесал затылок. Гнев его, похоже, начал утихать. – Но я подумал, что слуга что-то напутал. Ты хочешь, чтобы я стал крёстным отцом твоего сына? - Да. - А ты гарантируешь, что Раннхильд не прирежет меня среди ночи за это, когда очнётся? – с опасливой усмешкой спросил он. - Никто не гарантирует, что Раннхильд очнётся. Мы должны решать без неё… - Милорды… - отец Томас подошёл к ним, - при всём уважении, мы должны провести обряд как можно быстрее. Этельред резко повернулся к священнику. - Что-то с ребёнком? – Он казался испуганным, и Альфреду это показалось тем более удивительным, что самого его мысль о том, что ребёнок может вот-вот умереть, ничуть не пугала, даже совсем не трогала. - Нет, мой принц, - поспешил успокоить их отец Томас. – Но это был очень тяжелый день для всех здесь. Юная Этельсвита, будущая крёстная мать, едва держится на ногах – как бы младенчика не уронила. И мы здесь так невообразимо шумим, а Раннхильд надо бы отдохнуть… К тому же, пока младенец не окрещён и так слаб, каждую минуту он находится в опасности. Прошу вас, давайте поторопимся! - Я согласен, Альфред, конечно, я согласен… - пробормотал Этельред. Отец Томас кивнул и отошёл, чтобы закончить последние приготовления, но тут же вернулся и спросил: - Имя, мой принц?.. Вы должны дать мальчику имя. - Годвин, его будут звать Годвином.

***

Сперва он думал, что служанки и придворные дамы Джудит, как это свойственно женщинам, преувеличивают, говоря о беде, постигшей молодую северянку, а с ней и принца Альфреда. Он отмахивался от этих слухов снова и снова, но слышал их так часто, что невольно начал прислушиваться. Ему казалось, что рождение бастарда от языческой любовницы Альфреда – не то событие, которое может потрясти дворец; в конце концов, во всех замках мира любовницы королей и принцев ежедневно рожают бастардов, и никто, кроме излишне ревнивых принцесс и королев, не поднимает из-за этого шум. Но Эгберт ошибся: тяжёлые роды Раннхильд Рагнардоттир, а больше того – отчаяние, в которое впал его внук, не сходили с уст его домочадцев ни через день после случившегося, ни даже через неделю. И маленький полу-викинг прожил уже неделю, как говорили, ел хорошо и рос не по дням, а по часам, несмотря на то, что ещё не знал прикосновения матери. В конце концов, чтобы развеять все сомнения и подтвердить слухи, король призвал своего лекаря, лекаря принцессы Джудит, епископа и отца Томаса, священника, отважившегося окрестить малыша, и получил от них полный отчёт о произошедшем. И теперь, глядя на припавшего к ногам бездыханной Раннхильд, как к святыне, Альфреда, король понял, что слухи не врали. Вот только он понятия не имел, как помочь внуку или хотя бы привести его в чувство. Впервые он столкнулся с тем, что его королевской воли было недостаточно, чтобы что-то изменить. Чувство это было новое для него, несмотря на его почтенный возраст, и крайне неприятное. Эгберт услышал за спиной шаги и повернулся: подкравшаяся Джудит пыталась через его плечо заглянуть в приоткрытую дверь спальни. - Я послал к ней своего лекаря, но он лишь разводит руками. Говорит, она достаточно молода и сильна, чтобы справиться с лихорадкой, но остальное лишь в руках Господа. Джудит подняла брови. - Быть может, даже лучше бы было, если бы Господь по милосердию своему прибрал её к себе, - она торопливо перекрестилась, - если, конечно, ему нужны такие заблудшие души. Возможно, решились бы тогда многие проблемы. Он удивился, но промолчал. Не впервые жена его сына удивляла его слишком жестокими, как для женщины, высказываниями. Но ещё когда-то давно, когда Джудит пришлось предстать перед его судом, он убедился, что у неё сердце львицы – и это ему нравилось. Из Джудит вышла бы отличная королева, и иногда Эгберт сожалел, что не рассмотрел её так хорошо, когда она прибыла в Уэссекс в качестве невесты его сына; Этельвульф не заслуживал такую сильную, решительную женщину, как и трон его королевства. Но сделанного не воротишь. Впрочем, во многом Эгберт сумел повернуть судьбу в свою сторону, и иногда забывал, что Джудит – жена его сына, а не его. У неё был склад ума, которому бы позавидовали и некоторые вельможные мужи, в ней удивительным образом сочетались тонкий стратег и материнская отчаянная забота о сыновьях. Хотя быть может, в этом и заключалось известное женское коварство, о котором предупреждали церковники со своих кафедр в соборах. - Если Раннхильд умрёт, это станет серьёзным ударом для Альфреда, - задумчиво произнёс он. – Но если кто и вымолит для неё жизнь, то только он. Эгберт чуть посторонился, позволяя ей лучше разглядеть, что делалось в комнате. Осунувшаяся бледная северянка неподвижно лежала на постели, и отсветы пламени в камине создавали жуткое впечатление, что её лицо то и дело искажалось в каких-то судорогах – а веки и уста упрямо оставались безжизненно сомкнутыми. Но на самом деле лицо Раннхильд было спокойным, как у покойницы. А в ногах кровати Джудит увидела коленопреклонённого сына; руки Альфреда были молитвенно сложены, губы беззвучно шептали что-то, взгляд, молящий и скорбный, то и дело обращался к молчаливой девушке. Принцесса вздрогнула: боль Альфреда была почти осязаемой. Ей захотелось подойти к сыну, обнять его, утешить, взять часть его боли на себя, но она знала, что он не примет этого. В дни, минувшие с родов Раннхильд, Альфред был молчаливым, мрачным и колючим, не желал видеть никого из семьи, отказывался покидать спальню Раннхильд, украдкой спал и глотал через силу какие-то крохи прямо здесь. Отец Томас и епископ Эдмунд, которому велели исповедовать и причастить принца, в один голос заявляли, что он боится, что Раннхильд окончательно покинет этот мир именно в тот миг, когда он отлучится из её комнаты. Джудит пугало это всеобъемлющее горе, так сильно похожее на сумасшествие. Но она не могла ничего поделать, как бы сильно ей ни хотелось исправить ситуацию. Сейчас в этой погружённой в скорбную молитву комнате было место лишь троим: Альфреду, Раннхильд и Господу. Да ещё комочку в колыбельке под присмотром дремлющей кормилицы; его тихий писк был единственным звуком, нарушающим траурную тишину спальни. Джудит, наконец, нарушила молчание. - Да. Но выживет она или умрёт, ему нужна жена. Твоей династии нужно продолжение, а этот ребёнок – не в счёт. – Она остановила взгляд на колыбели, уголок которой виднелся в щель. Как и было оговорено когда-то давно, истинное происхождение Альфреда они не обсуждали; он считался полноправным наследником трона Уэссекса, как и Этельред, и это накладывало на него определённые обязательства. Она скорее почувствовала, чем увидела усмешку короля. - Не знал, что ты ещё и тонкий политик. Она только пожала плечами. - Я – мать, которая не хочет, чтобы род её детей угас, только и всего. Поэтому я и пригласила леди Эльсвит, дочь одного из самых видных и богатых мерсийских дворян. Она красива и благочестива, как я слышала, и за ней дают богатое приданое. Король нахмурился, размышляя о чём-то. Потом его взгляд остановился на внуке, который в своём горе не замечал, как в трёх шагах от него решается его судьба. Он даже на сына едва взглянул после рождения, а теперь не смотрел вовсе. А ведь Раннхильд была ещё жива. - Не думаю, что сейчас такие приглашения уместны. - Я сделала это ещё до родов Раннхильд, когда стало ясно, что эта история, в общем-то, закончена. И к счастью, - добавила она. – Если ты решишь по-прежнему держать девушку здесь, они ведь всё равно не смогут пожениться. К тому же, леди Эльсвит уже выехала, и невежливо отменять всё вот так. Если Раннхильд выживет, Альфред сможет сравнить набожную, воспитанную Эльсвит с этой дикаркой, какой она остаётся несмотря на все его усилия; если же она умрёт, Эльсвит сможет стать для него утешением. Эгберт подумал, что сравнение, вероятно, будет вовсе не в пользу благочестивой принцессы. Но это умозаключение расстроило бы Джудит, которая явно возлагала большие надежды на этот план, поэтому вслух он этого не сказал. Вслух он сказал совсем другое: - Если бы ты лежала при смерти, я бы не смог и смотреть на других женщин. – Рука его сама собой нашла ладонь принцессы и сжала её. Румянец пополз по лицу Джудит. Она воровато оглянулась по сторонам, но коридор был пуст, а Альфред, словно незрячее изваяние у постели возлюбленной, не замечал ничего вокруг. – Боюсь, если девушка умрёт, Альфред и вовсе не захочет слышать ни о какой женитьбе. Джудит открыла было рот, чтобы поспорить, но ей пришлось смолчать. Сердце её обливалось кровью при одной мысли, что её любимец, её благородный, благочестивый, не по годам мудрый сын отдал своё сердце и свою душу, всё, без остатка, этой упрямой, безразличной к нему язычнице. Но это было так отчётливо видно, что спорить было попросту глупо. - Господь присматривает за Альфредом, - только и сказала она, и ей оставалось надеяться лишь на это. Некоторое время они молчали. За это время принц в изножье кровати Раннхильд не пошевелился – он казался такой же помертвелой статуей, как и она. Потом король заговорил: - Вот ещё что… Ты должна знать: Этельвульф считает, что мы должны забрать мальчика у Раннхильд, даже если она выживет, чтобы воспитать его, как полагается. Она вздрогнула, как будто её ударили. Она живо вспомнила те ужас и отчаяние, охватившие её во время недолгой разлуки с сыновьями, когда она считала, что не увидит их никогда. - Нет! – воскликнула она, уже не боясь потревожить молитв сына. – Ты не сделаешь этого! А Этельвульф – настоящее чудовище, если предлагает это! Какой бы она ни была… ни одна мать и ни одно дитя на свете не заслуживают таких страданий. Мы сможем воспитать его истинным христианином, даже если он будет расти с Раннхильд. - Хорошо. – Он снова поймал её руку и прижал её к губам. На сей раз Джудит не стала противиться и даже оглядываться; она была всё ещё взволнована его словами и, кажется, ни на что другое не обращала внимание. – Тем более, что мальчика окрестили. Это хорошо. Альфред подобрал для него необычное имя… Джудит покачала головой. - Я думала, у него помутился рассудок, когда Этельред мне рассказал. Но это и хорошо: имя у мальчика совсем не королевское, так что его место в семье и в этом мире сразу обозначено. Но я всё же надеюсь, что Альфред образумится и позабудет о девчонке, а с нею и о ребёнке. И мы сможем услать их в какое-то отдалённое имение. Потому что… может ли она быть колдуньей? Альфреду предстоит жениться и дать продолжение твоему роду, но Раннхильд может напугать будущую жену Альфреда или запереть ей чрево… - Глупости всё это. Нет в ней колдовства, а есть только злость и ярость волчицы, запертой в клетке; она откусит кормящую руку, но порчу напустить не способна. Если вообще будет способна хотя бы на что-то, если выживет… Я говорил с отцом Томасом об этом. Похоже, он питает некоторую слабость к девчонке, но в то же время, умнейший человек. Единственное колдовство заключается в том, что Альфред почему-то полюбил её до беспамятства. Но и это иногда проходит.