За холодной звездой

На рассвете её разбудили фырканье лошадей, тонкий перезвон оружия и сбруи – звуки, которые издаёт готовый вот-вот выступить отряд, нельзя спутать ни с чем. Несколько мгновений потребовались Раннхильд, чтобы понять, где она и что это за звуки, и она тут же вскочила с постели. И охнула, потому что дитя в её чреве, потревоженное её резкими движениями, недовольно пнуло её куда-то в бок. - Тише, - пробормотала она, ловя прикосновением крошечную пятку, будто могла взаправду удержать её от следующего пинка. – Ида! Подай мне платье и живо! После нежелательной, но всё же свершившейся свадьбы Магнуса и Этельсвиты, принцесса Джудит приставила к ней новую служанку, которая, должно быть, шпионила для неё лучше Этельсвиты. Раннхильд, конечно, была не в восторге от этого, но всё же нельзя было заставлять пусть простолюдинку, но всё же жену принца Мёрсии – и её брата – выносить её ночной горшок и таскать тяжёлые вёдра для ванны. Остроглазая, шустрая Ида явно побаивалась Раннхильд, постоянно украдкой крестилась, но зато подмечала каждую её оплошность. Но у Раннхильд не было никакого желания выглядеть лучше в глазах служанки, равно как и жалеть её; ей было всё равно, что подумает о ней Ида и что передаст принцессе. По счастью, несмотря на свой новый статус, Этельсвита не пожелала покидать её, и после просьб Магнуса и Альфреда принцесса Джудит, явно нехотя, но всё же разрешила Этельсвите быть её компаньонкой. Впрочем, девушка была хороша не только в том, чтобы шпионить за ней, поэтому уже через пять минут Раннхильд была одета в тёмное просторное платье и потянулась за сапогами. Отчаянно зевавшая Ида заметила её движение и опередила её, а затем помогла обуться. Большой живот мешал Раннхильд двигаться и доставлял много других неудобств, и это злило её, привыкшую всегда быть проворной, быстрой, гибкой, чтобы постоять за себя перед лицом любой опасности. Впрочем, этот самый живот был лучшим доказательством того, что однажды она была недостаточно быстра, позволив Альфреду догнать себя и уложить в свою постель. Больше она таких оплошностей не допустит: когда ребёнок родится, никто не сможет приблизиться ни к ней, ни к нему. Глядя на Раннхильд, многие опытные женщины предрекали скорые роды, и хоть она и отчаянно желала избавиться от этой тяжести, она так же отчаянно боялась; она была совсем одна здесь, вдали от матери и братьев, которые своими мечами защитили бы её дитя от любого зла, а никому в этом замке, за исключением Этельсвиты и Магнуса, она не доверяла. - Зачем вы поднялись так рано, госпожа? – поинтересовалась Ида, закончив одевать её и завязывая у неё под подбородком тесёмки плотного плаща. Она бросила взгляд за окно, и проследив за ним, Раннхильд увидела едва сереющее небо и внушительный отряд под предводительством Альфреда: лошади понуро опустили головы под моросившим дождём, всадники нахохлились, сохраняя крупицы тепла под мехом своих плащей. Но на каждом из них намётанный глаз Раннхильд угадывал кольчуги или куртки из варёной кожи с железными заклёпками в самых уязвимых местах. - Не твоё дело. - Вы хорошо себя чувствуете? Ничего не болит? Женщины говорят, что перед родами женщина чувствует некоторое беспокойство… - Не собираюсь я рожать! – рявкнула Раннхильд, мысленно прося ребёнка потерпеть, если вдруг он собрался родиться. Сперва она должна была разобраться, куда это собрался Альфред: сердце её чуяло недоброе. – Не сейчас, во всяком случае! Хотя и хотела бы, чтобы это случилось поскорее, потому что тогда я снова смогу обходиться без твоей помощи! Ида робко улыбнулась и промолчала – к счастью. Зная, что сейчас служанка увяжется за нею – таков был приказ Альфреда и наверняка он отлично отвечал желаниям его матери – Раннхильд пошла по коридорам непривычно бодрого в этот ранний час замка так быстро, как только смогла. На крыльце она встретила озадаченного, в одной рубахе, Этельреда; что бы ни затевалось, было видно, что он в этом не участвовал. Он вопросительно посмотрел на Раннхильд. - А тебе-то чего не спится? - Я должна знать, что происходит. Альфред собирается на битву, а он – отец моего ребёнка, и если его убьют, я должна хотя бы знать, где гниют его кости, если наш сын спросит меня об этом. Этельред хохотнул и покачал головой. - Такие мрачные напутствия точно не сделают никого более храбрым и решительным. Если будешь говорить с ним, - он кивнул на брата, - придумай что-нибудь другое, ладно? - Не обещаю, - буркнула Раннхильд, не сводя взгляда с Альфреда. Альфред тем временем заметил их и нахмурился. Но в то же время лицо его приобрело несколько виноватое выражение, и Раннхильд преисполнилась худших подозрений. Один из воинов, седовласый, суровый с виду мужчина подъехал к нему и что-то сказал, но Альфред только отмахнулся. Поразмыслив ещё мгновение, он спрыгнул с лошади и направился через двор к Раннхильд. Этельред посмотрел на неё сверху вниз, потом на брата и снова на неё. Он больше не смеялся. - У тебя такой вид, как будто ты хочешь съесть Альфреда. Будь с ним помягче. Он всё-таки идёт на битву, может быть, смертельную. – Он как будто хотел сказать что-то ещё, но не решился. Когда Альфред приблизился к ним, он отошёл. - Что случилось? Почему ты встала? Ты хорошо себя чувствуешь? – Он обвёл её беспокойным взглядом, взял её руки в свои. Раннхильд вырвалась и бросила многозначительный взгляд на солдат. - Проснулась от дурного предчувствия. Что всё это значит? Он тяжело вздохнул и пристально всмотрелся в лицо Раннхильд. - Почему тебя это так волнует? Она знала, что он хотел услышать в ответ, но не могла позволить ему таким образом вырвать лживое признание из её уст. Конечно, она опасалась, что его могут убить: кто тогда защитить её и ребёнка? У неё не было по-настоящему влиятельных друзей при дворе конунга Эгберта, а Магнус с Этельсвитой могли пострадать сами, если станут защищать её. - Я должна знать, - просто ответила она. Он так сильно сжал челюсти, что заходили желваки. Это было явно не тем, что Альфред желал услышать. Раннхильд потянула носом воздух. - Сейчас уже слишком холодно для кораблей. Значит, это не корабли. И вы владеете Мёрсией… Куда ты ведёшь своё войско? – В горле у неё пересохло. - Твои братья-язычники ушли из Уэссекса, но Йорк и вся Нортумбрия, родина моей матери, всё ещё остаются захваченными ими. Я должен попытаться это исправить, Раннхильд. - Нет! – воскликнула она, чувствуя, как волна ненависти к нему и всем в этом дворе поднимается с новой силой. Она слышала, что Ивар и Сигурд удерживают Йорвик, а теперь им грозила опасность, а она не могла ни предупредить их, ни хоть как-то помочь. Она схватила Альфреда за запястья так сильно, что ногти впились в кожу. – Ты не сделаешь этого, если я хоть немного тебе дорога! Он с великой нежностью заправил ей за ухо выбившийся локон, коснулся её щеки. - Для меня нет ничего и никого дороже тебя и нашего ребёнка, но я должен сделать это. Это приказ короля, воля моей матери и то, что я должен сделать как христианский принц и внук моего деда, которого они убили с невероятной жестокостью. Но если они сдадутся, я пощажу их ради моей любви к тебе. Я скажу им об этом… - И они рассмеются тебе в лицо! Когда-то земли здесь твой дед обещал людям моего отца, и они ему доверились, а он просто вероломно убил их! Мои братья просто взяли то, что принадлежало нам по договору! А конунг Элла бесчестно убил моего отца – и его настигла месть, только и всего! Альфред смотрел ей в глаза, и лицо его ожесточилось. - Я сделаю то, что должен. - Мои братья не сдадутся! – почти выкрикнула она. – Послушайся меня, Альфред, отступи. Тебе не победить в этой битве. Люди, слышавшие её слова, стали оглядываться. Кое-кто перекрестился, защищая себя от её ведьмовского проклятия. Раннхильд было плевать. Альфред беспокойно огляделся по сторонам. - Замолчи сейчас же. – Он легонько встряхнул её. – Замолчи и жди меня с победой. Если они не будут глупцами, сегодня вечером твои братья будут в Ванатинге. Она едва не расхохоталась, слыша эти самодовольные речи. Ей больше нечего было сказать Альфреду, поэтому она протолкалась мимо лакеев, слуг и служанок, высыпавших на крыльцо, чтобы благословить своего принца на битву. В пустом коридоре она едва не столкнулась с принцессой Джудит, идущей со своими дамами к выходу – наверняка чтобы сказать пару ободряющих слов Альфреду. Увидев её, Раннхильд ускорила шаг, а принцесса буквально обожгла её взглядом. Возле дверей комнаты запыхавшаяся Раннхильд замедлила шаг, придерживая живот. Тотчас, будто почувствовав её приближение, дверь распахнулась, выпуская Этельсвиту. Та взволнованно всплеснула руками при виде Раннхильд. - Где же вы были? Вам нельзя волноваться… и бегать, госпожа! – Она пристально всмотрелась в её фигуру. – С ребёнком всё хорошо? - Этот младенец крепче всех в этом замке, - хрипло проворчала она. Ребёнок, может быть, и был крепким, но быстрая ходьба и ярость, душившая её, утомили её. Раннхильд прижала руку к горлу, пытаясь успокоить дыхание, нащупала узел завязок и дёрнула. Плащ вдруг показался невероятно тяжёлым. Она дёрнула тесёмки ещё раз, и те окончательно запутались. – Помоги мне! И не называй меня госпожой. Ты теперь жена моего брата, а не моя служанка. Этельсвита подхватила её под локоть и потянула в комнату, одной рукой пытаясь совладать с непослушными завязками. Она была немного ниже Раннхильд, и ей не сразу удалось избавить её от плаща. Но когда удалось, Раннхильд вздохнула с облегчением. Этельсвита усадила её на постель, подбросила дров в камин. - Что случилось? - Альфред собрался дать бой моим братьям в Йорвике. - Боже правый! – Этельсвита прижала пальцы к щекам. – Да поможет ему Господь… - Раннхильд бросила на неё мрачный взгляд, и она смутилась. – Ой… Дыхание Раннхильд понемногу восстанавливалось. Ребёнок тихонько копошился в её утробе. Этельсвита, ворча что-то про нерасторопную и безответственную служанку, подала ей чашу с элем, но Раннхильд жестом отказалась. - Оставь меня. - Я не могу оставить вас в таком состоянии! - Всё со мной нормально, - раздражённо отмахнулась она. – Пожалуйста, Этельсвита. Я буду говорить со своими богами и не хочу, чтобы ты присутствовала при этом. Это может навредить тебе. Если тебя кто-то спросит, что я делала, скажи, что не имеешь понятия. Пожалуйста. Ради Магнуса. Принцесса не упустит шанса обвинить тебя, ты это знаешь. Этельсвита вздрогнула. - Это колдовство? – заикаясь, шёпотом спросила она. - Нет. У меня нет ни трав, ни амулетов. Но я буду говорить с богами и просить их помочь моим братьям в грядущей битве. Это всё, что я могу для них сделать, а что-то сделать я должна. Неохотно Этельсвита вышла из комнаты, хотя мысль о богах Раннхильд, похоже, всё-таки пугала её. И к счастью. Раннхильд посмотрела на пасмурное небо за окном, а потом тяжело опустилась на колени перед окном, раскинув руки в стороны. - Один, отец воинов, и ты, Тор-громовержец! Внемлите моим словам! Помогите моим братьям, сыновьям Рагнара, которые живут и служат во славу вашу! Отведите глаза их врагам, затупите их мечи, а Сигурда и Ивара укройте щитом, даруйте им победу! Услышьте мои слова, и если вы защитите их и проведёте сквозь битву, я отдам вам сына, которого ношу под сердцем! Я отниму его у христианского бога, и он навсегда будет принадлежать вам! Порыв ветра заставил деревянные ставни с треском ударить по стене, и этот звук заглушил для Раннхильд топот множества удаляющихся лошадиных копыт. Следующий порыв ветра бросил дождевые капли прямо ей в лицо, и она улыбнулась. Подняв глаза к небу, она увидела двоих воронов, сквозь дождь летящих прочь. Туда, где лежала Нортумбрия. Раннхильд прижала пальцы к сердцу в благодарном жесте. Боги услышали её.

***

- Посмотри! Блайя, скорее! - Милдред тормошила её, и Блайя села на постели, испуганная и растерянная, не до конца проснувшись. Она ожидала увидеть в их комнате по меньшей мере десяток варваров, готовых изнасиловать их и убить, но кроме них с сестрой никого в комнате не было. Зато лицо Милдред буквально светились радостью и каким-то странным предвкушением. Она уже забыла, когда в последний раз видела сестру такой, ведь все последние недели с того дня, как викинги привели их обратно в отцовский замок, теперь чужой и безрадостный, Милдред выглядела так, словно каждое мгновение она готовилась к мученической смерти. - Что случилось? - Она все-таки выбралась из-под мехового одеяла. Ступни её тотчас обжег холод камня: стоял ноябрь и ночи были холодными даже несмотря на огонь, поддерживаемый в каминах. Вместо ответа Милдред просто подтолкнула её к окну. Забыв о холоде и о том, что она все еще в тонкой ночной сорочке, Блайя подошла к окну, у которого так часто сидела, наблюдая за сражающимися понарошку варварами. На миг ей показалось, что ничего не переменилось, и она удивилась, что Милдред, которая всегда относилась ко всему, что связано с язычниками, с презрением, сейчас так заинтересовалась ими. Но присмотревшись, Блайя поняла, что что-то не так: не было слышно ни шуток, ни смеха, мужчины, стоявшие во дворе, были все как один при оружии, и их было гораздо больше, чем обычно собиралось, чтобы поразмяться с мечом или секирой. Кое-кто сидел верхом на лошади, но большинство осталось пешими. Взгляд Блайи сам собой нашел Сигурда, сидящего на могучем сером в яблоках жеребца; этот конь был любимцем их отца, но похоже, нашел общий язык с захватчиком, и теперь стоял под ним, словно отлитый из камня. Как будто почувствовав её взгляд на себе, Сигурд поднял голову и посмотрел на Блайю. И от этого взгляда горячая волна захлестнула ее; Сигурд криво ухмыльнулся, и только теперь она осознала, что стоит в светлом проёме окна почти голая. Ей захотелось тотчас спрятаться, но Милдред крепко держала её за руку повыше локтя, не позволяя сбежать. Тем временем Сигурд что-то рявкнул на северном наречии, и его люди в ответ заорали, заулюлюкали, стали бить мечами о щиты, подняв невообразимый, адский шум. И волна вооружённых викингов хлынула прочь со двора через распахнутые ворота. На Блайю Сигурд больше не взглянул. - Да что происходит? Я ничего не поняла! Блайя наконец отошла от окна и с удовлетворением завернулась в плащ. - Наши молитвы были услышаны, сестра! Понимаешь? Похоже, армия Уэссекса наконец вспомнила о нас, они идут на Нортумбрию, на Йорк, чтобы освободить нас! Слуги шепчутся между собой, что сам принц Альфред ведёт войско! Это так воодушевляет. Если Господь будет милостив к нам, мы уже этим вечером будем свободны, а эти ублюдки вместе со своим дьявольским предводителем отправятся прямиком в ад! Понимая, чего хочет от неё Милдред, Блайя улыбнулась, словно самая заветная её мечта сбылась. Но на самом деле она не испытывала ликования от этих новостей, даже наоборот, нечто среднее между страхом и грустью. Но она сама не понимала своих чувств и тем более не собиралась с кем-либо делиться ими. Желая немного привести мысли в порядок и узнать, что всё-таки происходит, Блайя кликнула служанку и велела ей принести воды для умывания. Морна была напугана и растеряна, двигалась словно во сне, а вода в лохани были почти ледяной – был конец октября, и близость зимних холодов чувствовалась почти во всём. Вода обожгла лицо Блайи миллионом по-зимнему холодных игры, отрезвила, отвлекла её мысли от Сигурда, скачущего куда-то во главе языческого войска. Служанка подала ей полотенце – её пальцы заметно дрожали, а когда Блайя переняла у неё белёное полотно, Морна схватила её за запястье ледяными руками. - Госпожа, что с нами будет?! – Теперь у неё дрожали и губы. Она бросила взгляд Блайе за спину, и обернувшись, та увидела Милдред, стоявшую на коленях у кровати: ладони сложены в молитвенном жесте, глаза закрыты, губы беззвучно шевелятся, на лице застыло одухотворённо, почти счастливое выражение. Нетрудно было понять, о чёммолится Милдред. Нельзя было обвинять её в том. Блайя перевела взгляд на Морну: женщина, служившая ещё их матери, была добра к ним и старалась служить и им верой и правдой, но заслужила презрение Милдред тем, что склонилась перед язычниками. Мученичество было более понятно её сестре, чем покорность и стремление защитить свою жизнь. - Всё будет хорошо. – Она аккуратно высвободила руку из хватки служанки. – Вы в безопасности. Вы у себя дома. Если… если Господь будет благосклонен к своим детям, наше христианское войско одержит победу, и жизнь вернётся в привычную нам колею. Больше некого будет бояться… Но на лице Морны мелькнуло сомнение. - Разве они не накажут нас за то, что мы служили варварам? Не обвинят в предательстве? Блайя сглотнула. Она бы ни за что не обвинила ни в чём подобном несчастных людей, которые службой захватчикам лишь выторговали себе жизнь, но вероятно, её сестра была настроена по-другому. Слово Милдред будет весомее её слова, потому что Милдред старшая, она наследница отца. Или же это их сводная сестра Джудит, принцесса Уэссекса? Впервые за это утро Блайя вообще задумалась о том, что ждёт их, если войска короля Эгберта одержат победу. Нет, ей, а ещё больше – Милдред не по нраву был плен, но станут ли они свободными, если Сигурд Рагнарссон и его люди будут повержены? Сперва она решила, что они просто заживут прежней жизнью, такой, какая была у них до набега викингов и смерти отца, но что если она ошибалась? Иногда она прислушивалась к словам отца, а он считал, что король Эгберт очень охоч до власти и земель, что его заветная мечта – собрать земли саксов под свою руку. Их с Милдред уделом было, конечно, удачно выйти замуж и подарить таким образом союзников их отцу-королю, а не заниматься политикой, но каждый в Йорке знал, что при дворе короля Эгберта в воспитанниках уже жил наследник Мёрсии. К тому же, у короля было два внука… Что мешает ему повенчать их с Милдред с принцами, сковывая их по рукам и ногам, лишая воли, имени, наследства? Не станут ли они с Милдред всего лишь ещё одними заложницами в руках этого ненасытного короля, поводом присоединить к Уэссексу и Нортумбрию? - Всё будет хорошо, - ещё раз повторила она, не вполне уверенная в своих словах. - Вы защитите нас? – Её глаза были полны мольбы и страха. Ей захотелось рассмеяться. Кого она-то могла защитить – от викингов ли, от христиан из Уэссекса? Почему вообще Морна просила у неё защиты от тех, кто был их спасением? И кто, в конце концов, защитит их с Милдред? Мир перевернулся с ног на голову, голова у Блайи шла кругом, и как в детстве она пряталась от грозы, так же ей хотелось сейчас спрятаться под одеяло и не показываться оттуда, пока всё как-нибудь не образуется. Но она всё-таки была принцессой Нортумбрии, и даже плен этого не изменил; и сейчас снизу она слышала гул взволнованных голосов, а выглянув, обнаружила у лестницы с полтора десятка встревоженных слуг. У мужчин были топоры и вилы: они готовились оборонять свой единственный дом, похоже, от любого. Но на дверях в главную залу всё ещё стояла охрана из язычников, и десяток вооружённых до зубов варваров стерегли двор. Вспомнив, что люди со всей Нортумбрии обращались к их отцу за защитой, а теперь защищать и повелевать ими придётся им с Милдред, Блайя вышла на лестничную площадку и громко, чтобы её слышали внизу, сказала: - Идите же и молитесь Господу нашему, и он сделает всё так, как должно. – У неё даже голос не дрогнул. Крестясь, слуги расходились по дому, Морна шмыгнула мимо неё вниз. На её голос обернулся один из стражников. Это был мужчина лет сорока, с бритой и татуированной головой, но рыжими бородой и усами, в которых проглядывала синева. Он окинул одиноко стоящую Блайю насмешливым взглядом и проворчал: - Молитесь или не молитесь, девушка, а победят те, у кого мечи острее и кони быстрее. Один закон от сотворения мира богами, и ни одна молитва ещё, ни один жрец не смогли доказать обратное. Блайя ничего не ответила – да она и не знала, что сказать, а викинг, похоже, вовсе не ждал ответа, потому что отвернулся от неё и завёл неспешную беседу со вторым стражником. Их как будто вовсе не волновало, что на Йорк двигается уэссекская армия. Она вернулась в комнату, заперла дверь и только тогда поняла, что всё это время оставалась в одной только ночной рубашке, представ так пред взорами прислуги и языческих воинов. От волнения она забыла о всякой стыдливости и вспомнила о ней, только теперь. Милдред прервала молитву, чтобы посмотреть на неё и как-то странно усмехнуться. - Дурочка, хочешь всем быть хорошей? Лебезишь перед слугами, словно ты их единственная госпожа… А это не так! И по-хорошему тебе бы вообще не стоило и словом их удостаивать! - О чём ты? – нахмурилась Блайя. - Они выбрали себе новых хозяев, и кара постигнет их за предательство уже очень скоро, - твёрдо сказала она. – Тебе бы не стоило вообще замарывать себя разговорами с ними. Они всё равно что мертвецы и через считанные часы воины Уэссекса повесят их на деревьях вокруг замка. Блайя пришла в ужас от слов сестры. Не иначе долгие недели плена свели Милдред с ума, раз она вела такие речи. - Как ты можешь такое говорить! Эти люди, все они, - воскликнула она, указывая на закрытую дверь, - прислуживали нам с пелёнок! И ты хочешь покарать их просто за то, что они испугались и стали служить захватчикам, чтобы сохранить свою жизнь? Только и всего! - Только и всего?! – Милдред изумлённо смотрела на неё снизу вверх. – Предательство, по-твоему, не так уж и много? Христос и его апостолы не убоялись и худшей смерти, и каждый из нас должен следовать их примеру. От самого нищего раба до короля, иначе всех нас ждёт ад после смерти. Не будь малодушной, Блайя. Тот, кто однажды предал своего хозяина и свою веру, отдал себя в руки язычников, тот с лёгкостью предаст снова, а потом снова. За обещание жизни, за золото… Не грусти о них, сестра, они этого не достойны. А мы найдём себе лучших слуг, когда вернём себе свой замок. Она только покачала головой, недоверчиво глядя на сестру. Неужели она всегда была такой жестокой, непримиримой, фанатичной? Её вера спасала Милдред в тяжкие минуты горестей, но не затмила ли она ей разум, не стала ли вера дороже самой жизни? Блайя никогда не была такой благочестивой, как Милдред, вот и сейчас она не могла понять её. Лишь надежда, прозвучавшая в последних словах сестры, отозвалась в Блайе, но вместе с этой надеждой вернулись и сомнения. - Думаешь, нам позволят вернуть замок и быть здесь полноправными хозяйками? Её вопрос, похоже, застал Милдред, приготовившуюся снова погрузиться в молитву, врасплох. Она широко распахнула глаза. - Почему же нет? Разве не для этого король Эгберт проснулся, наконец, и отправил свои войска в Нортумбрию? Блайя усмехнулась: не слишком-то уважительно Милдред отзывалась о человеке, на которого возлагала все надежды на их спасение. - Не думаю, что он сделал это ради нас.У нашего отца не было сына, и мы с тобой, Милдред – единственные наследницы Нортумбрии. Что помешает королю Эгберту сделать с ней то, что он сделал с Мёрсией: забрать под свой протекторат, а нас сделать своими вечными гостьями, без права распоряжаться собственной судьбой. Но такие перспективы, похоже, вовсе не пугали её сестру. Милдред только равнодушно пожала плечами. - Ты говоришь так, словно язычники дают нам выбор получше. Как будто мы что-то потеряем, даже если ты права на счёт короля Эгберта. Будто даже будь жив отец, нам кто-то бы позволил распоряжаться самим своими жизнями. Я слышала, что у короля Эгберта двое молодых внуков; если они ещё не женаты, он сможет женить их на нас. Я с радостью отдам за это свою долю Нортумбрии, потому что это, возможно, лучшая партия из тех, которые могли бы у нас быть. – Милдред некоторое время помолчала, а потом смерила Блайю неприятным подозрительным взглядом. – Иногда мне кажется, сестра, что ты вовсе не жаждешь, чтобы люди короля Эгберта освободили нас и наши земли. Но я не хочу верить в это. Блайя сглотнула и поспешила повернуться к сундуку с платьями, надеясь, что Милдред не сочтёт её молчание согласием. Одеваясь, – кое-как, потому что ей не хотелось звать перепуганную служанку и к собственным страхам добавлять чужих, – она искоса наблюдала за сестрой. Но что бы Милдред ни думала о ней, она снова погрузилась в молитву. Закончив свой нехитрый туалет, выбрав самое скромное и тёмное из платьев, Блайя присоединилась к сестре. Но сердце тяжело стучало в её груди, не давая сосредоточиться на словах молитвы, да и о чём она молилась? Ей хотелось снова стать свободной, хотя она и понимала, что Милдред права, и всякая их свобода призрачна и закончится там, где начнётся воля человека, которого сделают её мужем. Блайе очень хотелось, чтобы христиане вновь полноправно владели Йорком и всей Нортумбрией, чтобы в церквях снова служили на латыни, чтобы можно было исповедаться и облегчить душу… Но если бы ей позволили, она бы в первую очередь исповедалась в том, что молодой страшный язычник с жуткими разномастными глазами всё никак не желает выходить у неё из головы, что она, страшно сказать, боится, что кто-то из воинов Уэссекса причинит ему вред, и она больше никогда его не увидит. Она пала так низко, что была готова молиться, чтобы Сигурд Рагнарссон вышел из битвы победителем, вот только это значило бы, что её единоверцы, люди, быть может, посланные, чтобы спасти их, оказались бы в опасности. Ей было ужасно стыдно и ужасно хотелось облегчить душу перед кем-нибудь, вот только об этом она не смела сказать ни одному живому человеку на земле, даже своей сестре – о, прежде всего, не ей! Если Милдред узнает об этом, она проклянёт Блайю и будет права. Любой в здравом уме проклял бы её за предательство своей крови, своей веры и памяти отца, а если бы не проклял, то решил бы, что она сошла с ума. Низко склонив голову, уронив её на сложенные в молитвенном жесте руки, Блайя молилась так жарко, как никогда в жизни. Сама не знала, о чём, о ком… О себе самой, эгоистично прося Господа помочь ей разобраться в собственных чувствах, провести её невредимой через выпавшие на её долю испытания. Они провели в молитве долгие часы, и время, казалось, остановилось, а мир за пределами их комнаты перестал существовать. Блайя не замечала ни того, как болят колени, ни того, как занемели сцепленные в отчаянном молитвенном жесте пальцы. Она не знала, услышит ли её Бог, и имеет ли она право вообще обращаться к нему в своих сомнениях, но снова и снова беззвучно повторяла одну и ту же молитву. Что бы ни случилось, Блайя откуда-то знала, что сейчас раз и навсегда решается её судьба. Милдред рядом с нею, казалось, и не дышала. Уж у кого не было ни малейших сомнений, ни единого вопроса, так это у её сестры. Когда они заслышали неясный, как гул далёкой грозы, шум снаружи, короткий осенний день уже близился к закату. Вскинув головы, вынырнув из мыслей о Боге, они с Милдред переглянулись и неосознанно соединили руки в сестринском рукопожатии; каждая искала поддержки сестры в минуту, предшествующую либо самой большой радости, либо самому большому разочарованию. Но уже через мгновение оцепенение спало с них. Милдред взвилась на ноги и подбежала к окну, почти перегнувшись через подоконник в надежде хоть что-то рассмотреть. Но войско, кому бы оно ни принадлежало, было ещё за стенами крепости, и не было никакой возможности узнать, спасены они из плена язычников или нет. Пока Милдред пыталась что-то разглядеть или услышать, что бы подсказало ей верный ответ, Блайя почувствовала, как слабость охватила её, и прижалась к стене – у неё не было сил выглядывать в окно и угадывать свою судьбу. Но бросив быстрый взгляд во двор замка, она увидела, как подобрались оставшиеся стражники, вынули из ножен длинные мечи или перехватили поудобнее свои секиры и топоры: и их судьба решалась в эти минуты, и каждый, вероятно, хотел бы знать, будет ли он праздновать победу своего господина или сейчас примет свой последний бой. - Господь не оставит нас! – с отчаянием пробормотала Милдред и перекрестилась. От её обычного холодного спокойствия не осталось и следа. – Я не могу, Блайя… Эти минуты убивают меня! Ты что-нибудь видишь? Блайе пришлось выглянуть из окна, но и она не увидела ничего, кроме клубов пыли далеко за стеной. Ни штандартов, ни флагов… Сигурд Змей-в-Глазу уходил из крепости Йорка без единого флага. У неё не хватило духу сказать об этом сестре. К тому же, она не была вполне уверена… ни в чём. - Нет, Милдред, - сдерживая дрожь в голосе, сказала она, - я ничего не вижу. - Я просто с ума сойду!.. Поразмыслив о чём-то с минуту, Милдред подхватила подол платья и в два шага пересекла комнату, распахнула дверь и выскочила на площадку лестницы. Не сразу Блайя поняла, что сестра побежала навстречу неведомому войску, и тотчас последовала за нею. И лишь отчасти потому, что хотела быть рядом Милдред, когда всё решится, потому что была не вполне спокойна за её душевное состояние; оставаться в неведении в четырёх стенах было невыносимо, и если хотя бы на миг она могла приблизить новости, она хотела это сделать. Крепко сцепив руки, они стояли посреди двора, не обращая внимания на викингов, сошедшихся к воротам, чтобы достойно встретить противника, если Сигурд потерпел поражение. Юбки хлопали на поднявшемся ветру, но обе они этого не замечали, как не замечали и горстку слуг, сгрудившихся у входа в замок. Милдред беспокойно оглядела вооружённых язычников. - Их слишком мало, да? Слишком мало, чтобы противостоять армии Уэссекса. – В голосе Милдред звучала твёрдая уверенность, которую Блайя не могла разделить. - Я не знаю. Я не знаю, сестра, - повторяла она, чувствуя горечь дурного предчувствия на языке. В конце концов, стало понятно, что надежды Милдред – их надежды ­– оказались напрасными: топот копыт и сотен ног стал слышен отчётливее, но этот шум перекрыли вопли и гиканье, которые едва ли стали бы издавать благочестивые христианские воины. Викинги во дворе узнали эти крики раньше перепуганных и растерянных девушек и ответили совершенно диким воинственным кличем, а потом громко ударили мечами о круглые ярко раскрашенные щиты. Блайя поняла, что так звучит похоронный набат по их свободе. Но Милдред, похоже, не готова была отказаться от своих надежд до тех пор, пока в воротах впереди своего воинства, как и уезжал, не показался Сигурд Рагнарссон. И когда её сестра испытала страшнейшее отчаяние, Блайя испытала огромное облегчение, видя его по-прежнему насмешливым, улыбающимся, хоть и запачканным кровью и грязью. И даже стыд, который она почувствовала в эти же мгновения, не смог заглушить чувство облегчения. Боль от ногтей Милдред, впившихся в её кожу, отрезвила Блайю. Тут же её сестра испустила вопль отчаяния, и казалось, что только прикосновение Блайи помогает той оставаться на ногах. - Этого не может быть! Не может быть! – бормотала Милдред, и губы её жалко дрожали. Тем временем Сигурд спешился и лёгким пружинистым шагом направился к ним. Против воли Блайя подмечала малейшие изменения в его облике: подвязанные тесьмой волосы, разорванный на левом плече и набрякший от крови рукав рубахи – но похоже, рана нисколько не мешала Сигурду. И только разные глаза смотрели остро и насмешливо, как и утром. - Приятно, что обе принцессы Нортумбрии пришли поздравить меня с победой, - он отвесил им издевательский поклон. Блайя не знала, что и сказать, поэтому стояла молча и прямо, кусая пересохшие губы. Зато для Милдред его насмешка стала последней каплей. - Я молилась о твоём поражении, - буквально выплюнула она, - и надеялась встретить твой изувеченный труп! Сигурд лишь пожал плечами. - Я давно убедился, что ваш бог слаб и глух к молитвам, если их не подкрепляет доброе войско с хорошо наточенными мечами. Силы оставили Милдред, и она лишилась чувств, упав к ногам Сигурда и Блайи. Блайя бросилась к ней, пытаясь поднять её, но Сигурд остановил её, удержал. - Я должна помочь ей! - Всё, что ей нужно, это мягкая постель, тепло и время, чтобы яд, который течёт в её жилах, покинул её. Но я хотел бы знать… - Как бы она ни была сейчас зла на него из-за Милдред, растеряна и расстроена, ей показалось, что Сигурд на миг смутился. – Я бы хотел знать, что ты хотела, чтобы я остался жив. Взгляд его жутких глаз прожигал её насквозь. Блайя дёрнула плечом, высвобождаясь из его рук, а он не противился. - Какая уж разница. Мы теперь навечно твои пленницы, похоже, но я надеюсь, что ты позволишь мне помочь сестре. Сигурд ничего не сказал, лишь сделал знак своим людям, и тут же двое крепких парней взяли Милдред на руки – не слишком почтительно, но не причиняя боли или бесчестья – и понесли её вовнутрь замка. Челядь исчезла с порога: каждый из них занял своё место в этом доме, принимая новую реальность, теперь бесповоротно. А Блайя быстрым шагом шла за викингами с их ношей, в глубине души радуясь, что обморок Милдред позволил ей сбежать от требовательного взгляда Сигурда и его странных вопросов. Она не знала, что ему сказать. Она не знала, что чувствует.

***

Аслауг наблюдала за тем, как Бьёрн учил своих сыновей ходить на драккаре. Близилась зима, и скоро лёд скуёт воды фьёрда близ Каттегата, и большинство кораблей уже обрели уютное убежище в корабельных сараях, чтобы спать до того, как задуют весенние ветры, вновь зовущие воинов в поход. Но Бьёрн использовал каждый ясный денёк, чтобы преподать сыновьям какой-нибудь урок. Эрик, две луны назад встретивший свою двенадцатую зиму, был чрезвычайно горд тем, что уже сходил с отцом и матерью в далёкий поход, и постоянно задевал этим своего младшего брата, а Торгейр, которому исполнилось всего восемь зим, беспощадно лупил его в ответ на каждую издёвку. Весь хирд Бьёрна посмеивался над мальчишками, особенно же те воины, которые ходили с Бьёрном в Уэссекс и знали, что Эрику ни разу не позволили сойти на берег прежде, чем битва была окончена. Аслауг, впрочем, было не смешно: она предупредила Бьёрна и Торви, что склонность Эрика ко лжи уже в столь юном возрасте может быть опасна в дальнейшем, как обоюдоострый меч, и посоветовала отучить Эрика рассказывать небылицы и сделать так, чтобы он примирился с братом и перестал вызывать в Торгейре зависть. И Бьёрн не нашёл лучше способа сделать это, чем вытащить на ещё не замёрзшую воду драккар и до самого вечера заставлять обоих мальчишек поочерёдно править кораблём и ставить паруса. Теперь у них не было ни сил, ни времени на глупые мальчишеские ссоры, потому что уже на закате они засыпали сидя на лавке и склонив головы друг другу на плечо, от усталости забыв и ужин доесть. - К весне у Бьёрна, быть может, будет новый кормщик, - с улыбкой сказала она подошедшей Торви. – Как у тебя дела? Недавно Торви объявила, что снова ждёт ребёнка. Это означало, что в будущий поход Бьёрна она не пойдет, что огорчило её, но надежда на то, что в этот раз родится девочка, немного примирила Торви с необходимостью ждать мужа на берегу. - Ничего. Только немного устала: у малышки Сив резались зубы, она всю ночь не давала Сиггрид спать. Аслауг вздохнула. Ей не нравились тёмные тени, залёгшие под глазами Торви, не нравилось, что она изнуряет себя бессонными ночами, помогая вдове Гутрума. По мнению Аслауг, которое, впрочем, она не спешила высказать, чтобы не навлечь на себя гнев Торви, Сиггрид с ребёнком стоило бы отправить к родителям девушки в Хедебю, где ей смогли бы найти нового мужа. Но Торви, похоже, не намеревалась расставаться с единственным ребёнком Гутрума. Не хватало ещё, чтобы она сама заболела из-за бессонных ночей и усталости. - Ты должна отдыхать, Торви, если хочешь выносить и родить это дитя, а потом увидеть, как оно растёт. Ты выглядишь усталой и больной. – Возможно, это были не те слова, которые хочется услышать женщине, но Торви была одной из тех, с кем Аслауг привыкла говорить открыто. Лицо Торви недоумённо, обиженно вытянулось. Потом в глазах мелькнул испуг. - Ты видела что-то, касающееся меня или ребёнка? - Мне не нужны вещие сны, чтобы понять, что бессонные ночи рядом с чужим ребёнком идут тебе во вред – достаточно просто посмотреть на тебя. Сиггрид вполне способна справляться с дочкой сама, во всяком случае, большую часть времени. Иначе ей стоит уехать к матери, - категорично сказала она. Взгляд Торви ожесточился, похолодел. - Ты так бессердечна, что готова лишить меня единственной внучки, единственной памяти о Гутруме?! Неужели ты не понимаешь, что это значит для меня? - Откуда же мне понять, - с горечью проговорила Аслауг, - мне, чей единственный пока внук родится далеко от меня, и которого я почти наверняка не увижу! Как я могу понять тебя?! А до Хедебю всего день пути по хорошей дороге. К тому же, не ждёшь ли ты, что девчонка, которой всего семнадцать зим от роду, больше не станет смотреть на мужчин, а всегда будет помнить Гутрума и хранить ему верность? Мне плевать, будет ли Сиггрит жить здесь или в Хедебю, Каттегат может прокормить два лишних рта, но вовсе не плевать, если ты сведёшь себя в могильный курган этими бессонными ночами. Пока ты живёшь под моей крышей, ответственность за тебя и ребёнка лежит на мне так же, как и на Бьёрне, чья задача вас защищать. Ты поняла меня? Аслауг говорила просто, но с таким сознанием своей правоты и возможности сделать всё, о чём говорила, своей полной власти над каждым человеком в Каттегате, что Торви смутилась. Это она была женой конунга, но все здесь, включая Бьёрна, признавали безоговорочную власть над Каттегатом за вдовой Рагнара. И так будет до того дня, когда Аслауг сойдёт в могильный курган или же сама захочет отойти от дел. В то же время, Торви знала, что она говорит и делает всё это только из любви к ней, Бьёрну и их детям и самых лучших побуждений. Ей стало не по себе от того, что она задела Аслауг, разбередив её незаживающую рану, коей была Раннхильд. - Не говори так. Ты непременно увидишь и Раннхильд, и её ребёнка. А я подберу для Сиггрит хорошую служанку, которой можно доверять, и буду спокойно спать по ночам. - Я рада это слышать. Но не утешай меня пустыми надеждами, Торви. Утешением мне послужат ваши дети и дети моих сыновей, если боги благословят их ими. Увидеть Раннхильд я и не чаю… Если я позволю себе надеяться, потом будет слишком больно. - Когда сойдут льды, и море снова будет открыто для кораблей, я верну тебе Раннхильд, мама, - раздался голос за их спинами. Они обернулись. По-змеиному бесшумно к ним приблизился Ивар, подтягивая искривлённые непослушные ноги по доскам причала; следом за ним шёл Уббе в мягких сапогах, и его лёгкие шаги морехода и охотника были едва слышны за шумом прибоя. Оба её сына, старший и младший, выглядели угрюмыми – а после бесславного возвращения из Уэссекса все они мало улыбались и шутили, словно от каждого из них оторвали частичку, – но Аслауг всё равно не смогла сдержать улыбку. Пусть рана на её сердце на месте, принадлежащем дочери, и не думала заживать и по-прежнему кровоточила, у неё ещё были прекрасные сыновья, и трое из них были рядом, а Сигурд сохранял завоёванные ими земли за морем. В такие моменты она сожалела больше, чем когда-либо, что Рагнар не видит своих детей. - Бьёр не пойдёт на Уэссекс весной, - заявила Торви, хмуря брови и глядя на него сверху вниз. – Он собрался грабить Гардарики, и не думаю, что отступится от своих планов. - А ты с ним не пойдёшь, потому что будешь нянчиться с младенцем, - язвительно ответил Ивар, - хоть тебе и больше жизни хочется поглядеть на Гардарики. Я угадал? Торви насупилась, глядя, как Ивар подтягивается на руках и усаживается на один из столбиков, ограждающих причал. Уббе и Торви тоже сели: все знали, что Ивар терпеть не может, когда на него смотрят сверху вниз, и приходит от этого в ярость. А когда они все сидели, он был равен им и чувствовал себя свободно. Голубые глаза младшего сына Аслауг теперь беспрепятственно изучали помрачневшее лицо Торви. - Угадал, - со вздохом призналась она. – Но у Бьёрна на уме ещё немало планов, в которые он не посвящает никого, кроме меня. И когда я закончу кормить дитя, я непременно к нему присоединюсь. - Не планируй новый поход, пока не закончил начатый, - заметил Уббе. – А в данном случае мы не пошли ни в какой поход, ни на Гардарики, ни куда-либо ещё. В ближайшие месяцы нам предстоит сидеть в Каттегате, заметённым снегом по уши, и поглядывать в сторону Вестфольда, раздумывая, не решит ли конунг Харальд развлечь себя до весны нападением на нас. - Надеюсь, в отличие от матери и Раннхильд, ты не обладаешь даром предвидения, и это не Асы нашептали тебе, - сказал Ивар. Аслауг поморщилась. Они напоминали ей неразумных детей, ссорящихся из-за пустяков, того и гляди начнут друг другу языки показывать – даром, что Торви почти вдвое старше Ивара. Тогда ей ничего не останется, кроме как отправить их на корабль к Эрику и Торгейру, чтобы они научились там взаимопониманию, как сыновья Бьёрна и Торви. И всё же, несмотря на раздражение, которое она испытывала, их болтовня приятно грела Аслауг душу, напоминая, что она не одна, что когда она отправится в Хельхейм, в этом мире будет кому её оплакать. - Даже если Бьёрн не пойдёт походом на Уэссекс, - пожал плечами Ивар, - я всё равно вернусь в Нортумбрию. Там меня ждёт Сигурд, наши люди и земля, которую Рагнар хотел для наших людей. Может быть, мы даже пойдём на Уэссекс, чтобы освободить Раннхильд и нашего племянника. Или же просто выкрадем их, оставив конунга Эгберта с носом. - Ты слышал, что говорила нам сестра, - хмуро произнёс Уббе. Ему решение Раннхильд нравилось не больше, чем остальным, но он, похоже, намеревался выполнить его. – Она велела приходить через пять зим и сказала, что Ванатинг и весь Уэссекс упадут к нам в руки, как спелое южное яблоко. Ивар передёрнул плечами. Теперь он смотрел на Аслауг, и она с щемящим сердцем узнавала в этом взгляде ребёнка, которого в один зимний день спасла от ужасной судьбы, уготованной его отцом. Как и тогда, Ивар искал в ней поддержку. Но как она могла поспорить с Норнами, с самой судьбой, даже ради него? Он привык обманывать судьбу и собирался снова сделать это, но если он и мог что-то сделать с собственной нитью жизни, то чужая была ему не подвластна. Но Ивар не был бы Иваром, если бы не был так упрям. В этом он походил на Рагнара как никто из её детей. - Когда Раннхильд заглядывала в будущее, она не думала о нашей матери. Раннхильд нужна месть, нам нужен Уэссекс, но нашей матери нужна её дочь. Уббе сдвинул брови ещё сильнее. Старший из её детей был не так яростен, не так скор на расправу, но не менее упрям, чем Ивар. Уббе был тенью Бьёрна, лучшим исполнителем его приказов, его правой рукой, тем, кому Бьёрн доверял больше всех на свете – и Уббе терпеть не мог, когда приказы Бьёрна кто-нибудь оспаривал. Но видя, что сейчас они готовы затеять перепалку ещё яростнее, чем прежде, она подняла руку, приказывая им замолчать. И словно Асы увидели её затруднения и почувствовали её растерянность, с низких сизых туч хлынул холодный осенний дождь. Торви пискнула и вскочила, торопливо оглянулась на мужа и детей на корабле и заторопилась к домам. Аслауг видела, как Бьёрн забрал у Эрика правило и направил драккар к берегу; мальчишки стояли на носу, мокрые и, видно, уже основательно продрогшие. Как бы не заболели, как бы Бьёрн не уморил их – мелькнуло в голове у неё. А при мысли, что её младший сын сейчас должен будет лечь в холодную лужу и преодолеть весь длинный путь под дождём ползком, её сердце сжалось. Но несмотря на размолвку, Уббе без лишних слов перекинул руку Ивара через шею и поволок его, не слушая возражений, к дому. Аслауг улыбнулась, глядя на то, как Эрик и Торгейр неуклюже перебираются через борт драккара, как Бьёрн спрыгивает на песок и спешит вверх, к дому. Дождь усиливался. Это боги плакали вместе с Аслауг по Раннхильд. Но если они видели её боль и слышали её молитвы, не сделают ли они так, что видения Раннхильд окажутся ложными?