Вишнёвая буря

Да! Боже, да! Я действительно не поверила своим глазам, увидев своё имя в списке поступивших. Факультет иностранных языков и регионоведения МГУ. Подумать только! Боже. Боже, Боже! Я не знаю, какими словами выразить своё счастье. Как же хочется поскорее сообщить эту новость маме! Уже представляю себе выражение её лица… Хотя что там, собственно, представлять? В общем-то, ничего другого она от меня и не ожидала. Да и мне самой не следовало. После окончания школы с золотой медалью как-то глупо было удивляться поступлению в лучший университет Москвы, а то и всей России. Иначе и быть не могло. Да и на ЕГЭ вариантов у меня не было: либо сдать на высокие баллы, либо позволить совести, родителям и учителям грызть себя (подсказка: второй вариант отметался сразу). А иначе и не бывало. Никогда. Ни в одной из сфер моей жизни. А может, вообще не говорить маме об этом? Какой в этом смысл, если она и так ничего другого от меня и не ожидает? Нет, зря я, наверное, думаю, что совершила что-то действительно выдающееся. Хотя с другой стороны… «Ивлева Алина Ивановна, студентка первого курса факультета иностранных языков и регионоведения Московского государственного университета имени Михаила Васильевича Ломоносова» — Боже, звучит-то как! Хочется повторять и повторять, снова и снова, раз за разом вертеть на языке эту странную и как будто излишне пафосную цепочку слов… Быть может, я всё же могу позволить себе проявить минутную слабость и немножко собой погордиться? Уж больно красиво звучит мой новый, так сказать, статус… Но нужно возвращаться с небес на землю. Радость от поступления сменилась грустью по поводу того, что ради учёбы в университете мне предстояло покинуть мой родной Серпухов — маленький город, в котором я чувствовала себя куда более защищённой, чем в любом другом месте. Месяц назад мне довелось впервые побывать в Москве: я приезжала туда, чтобы написать вступительный экзамен в университет. Тогда мы с мамой остановились у моего дяди, который жил где-то на самой окраине города с женой и детьми. Моё пребывание в Москве продлилось всего несколько дней, но даже после этого я испытала огромное облегчение, вернувшись в Серпухов. Думать об общежитии было страшно. Честно говоря, я и сейчас с удовольствием пожила бы у дяди, но это было исключено: он с семьёй жил в небольшой квартире, и стеснять его на протяжении всего обучения я не могла. А в идее жить в общежитии пугало многое: мало того, что условия жизни там не самые лучшие (с этим-то я могу смириться), так ещё и неизвестно, какие соседи попадутся. Есть у меня парочка знакомых, и, если судить по их рассказам, в общежитиях часто бывают и пьянки, и… Боже, даже думать об этом не хочу! Может, в МГУ такого не должно быть… Что ж, поживём — увидим. Пару недель я находилась словно в подвешенном состоянии. Голова шла кругом от количества манипуляций с документами, которые нужно было проделать, чтобы наконец-то завершить процесс поступления. Теперь же я сидела на кровати и пребывала в глубокой задумчивости. Я пыталась сосредоточиться на том, что следовало взять с собой, переезжая в общежитие, но это удавалось мне с большим трудом. Точнее, не удавалось вообще. Мысли о вещах тут же сменялись мыслями об учёбе в университете. А ведь там, наверное, здорово… Буду постигать тонкости и глубины науки, внимать каждому слову преподавателей, познакомлюсь со множеством… А с кем? С кем я познакомлюсь? На худой конец, кто познакомится со мной? Одиннадцать лет я провела в гимназии, и что? И ничего. Две подруги, и то мне часто кажется, что дружили они со мной только из-за возможности списывать, сколько душа пожелает. Да я, в общем-то, сама виновата. Сказалось моё неумение отказывать людям. Хотя что уж там, мне не жалко. Да и Бог с ними, в общем-то. Я не могу сказать, что действительно так уж нуждаюсь в общении с людьми. По сути, зачем оно нужно? Делиться мыслями и переживаниями? Для этого есть дневник. Напишу туда всё, и сразу легче на душе становится. А пока пишешь, решение само в голову приходит. И не нужно никого использовать в качестве жилетки. Правда, однажды мой дневник нашла моя мама. Многие родители, узнав из дневников своих детей подробности их жизни, закатывают им скандалы, но в моём случае ничего подобного не было. А что, собственно, такого моя мама могла там найти? Нескончаемые отголоски моего экзистенциального кризиса? Подробности моей подготовки к экзаменам? Мечты об участии в международных олимпиадах? Тонны положительных отзывов о работах известных философов? Логично, что записи в моём дневнике не вызвали у неё удивления. По-моему, после их прочтения она даже больше начала заботиться обо мне, интересоваться моей жизнью, чаще стала хвалить меня. Да мне и самой от этого спокойнее. Мама всегда была моим авторитетом. Её советы помогали и продолжают помогать мне избегать проблем, в которых вязнут многие мои ровесники. В особенности я убедилась в этом на выпускном, где, несмотря на все предпринятые учителями меры, большая часть учеников всё-таки умудрилась напиться, да так, что стыдно за них было мне (и тем немногочисленным ребятам, которые по чистой случайности тоже оказались трезвыми). Так что я действительно бесконечно благодарна своей матери за то, что она привила мне воспитание, никогда не позволяющее мне поддаться искушению попробовать спиртное или затянуться. Хотя я даже не уверена, было ли это искушение вообще. Ведь я ни разу и не думала о том, чтобы попробовать, уже молчу о желании сделать это. Стоп, когда мои мысли успели перейти от учёбы к выпивке и курению?! Ладно, может, в мыслях о нежелании пробовать всё это и нет ничего плохого… Но всё же контролировать свои мысли мне определённо необходимо. — Дочь, я принесла тебе список, — внезапно прервал мои рассуждения голос матери (чему я сейчас была даже рада). Мне потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, о чём идёт речь, и повернуть голову к двери в свою комнату, где и стояла мама. Но даже несколько секунд спустя мне так и не удалось понять, к чему она клонит. — Что за список? — не могла понять я. — Как это «что за список»? Линочка, ты что, собираешься переезжать без вещей? — мама слегка приподняла правую бровь. — Ну нет, конечно, что ты, — пробормотала я, чувствуя, будто внутри меня всё сжимается. Было настолько неловко от того, что я показала себя такой рассеянной, что хотелось хотя бы на пару минут провалиться сквозь землю. — Ну тогда жду тебя в своей комнате! — с нескрываемым энтузиазмом бросила через плечо мама, после чего удалилась. Лениво встав с кровати, я поплелась в её комнату, по пути недоумевая, как ей удалось так быстро составить этот список. Что ж, перечень вещей оказался не очень-то длинным. Пожалуй, там действительно было всё, что могло мне пригодиться, пока я буду находиться вдали от дома. Я иногда просто поражаюсь маминому умению предвидеть любые ситуации, которые могут произойти, обходясь при том весьма умеренным количеством вещей. Да уж, мне действительно есть, чему поучиться у неё. Со списком задача значительно упростилась. Теперь мне оставалось только найти нужные вещи. Правда, для этого мне пришлось переворошить все шкафы, тумбочки и ящички. Даже не переворошить, а вынуть из них всё содержимое и попытаться не утонуть в куче самых разных вещей, которая заняла почти всю площадь комнаты. Надо же, я и не подозревала, что у меня есть столько всего!.. Я неторопливо поднимала с пола каждый предмет, рассматривала его, вспоминала какие-то события, связанные с ним… Что ж, неудивительно, что сборы заняли у меня весь день. Всё-таки не умею я собирать чемоданы. Собрав все вещи, я как можно аккуратнее всё сложила в сумку, и, естественно, у меня всё это не поместилось, и я не нашла ничего лучше, кроме как посидеть на вещах часок-другой — ничего не скажешь, гениальное решение проблемы! Но, как бы то ни было, после этой нехитрой манипуляции чемодан спокойно закрылся, и всё уже было готово к завтрашнему переезду. Всё, за исключением, пожалуй, меня. Я нервно нарезала круги по своей небольшой комнате, освещённой яркими лучами заходящего солнца, время от времени снося на своём пути стулья или натыкаясь злополучными мизинцами на ногах на шкафы и комоды. Но я была настолько взволнована, что даже не замечала боли. По-моему, с такими слабыми нервами мне вообще нельзя в институт идти… Я не понимала, почему так нервничаю. Что именно так пугало меня? Нервничаю ли я из-за учёбы или переезда? Нет причин переживать из-за учёбы после таких количеств пятёрок в гимназии с углублённым изучением английского языка. Переезд? А что в нём такого? Да, непривычные условия, новые люди, возможно, добрые и хозяйственные соседи — что в этом страшного? Быть может, я вообще стану другим человеком, раскрыв в себе какие-то новые, ранее неизвестные мне самой черты? Что ж, видимо, эта самая неизвестность вместе с томительным ожиданием и заставляла меня нервничать. Боже, поскорее бы уже! На следующий день я уже не так волновалась: мандраж уступил место странному подавленному состоянию. Мама взялась помогать мне с переездом, хотя я даже не знаю, успокаивало это меня или же наоборот. В этот день я была излишне молчалива и задумчива, весь внешний мир словно исчез для меня. Но вместе с тем на душе было тепло. Всё, что ни делается — всё к лучшему. Всё, что происходит в жизни, делает нас опытнее и сильнее, словно закаляя. Я кинула последний взгляд на себя в зеркало. Увиденное меня не сильно впечатлило: жидкие светло-русые волосы, собранные в низкий хвост, тёмные круги под глазами, сильнее обычного контрастировавшие с моей бледной кожей, узкая полоска губ с опущенными уголками. Очевидно, подъём в шесть утра совсем не пошёл мне на пользу. Я попыталась улыбнуться самой себе, но улыбка вышла очень уж вымученной. Из-под футболки выбился крестик, который я тут же нервным движением заправила обратно. Почему же я всё никак не могла порадоваться происходящему со мной? Пара часов на автобусе показалась мне вечностью. Мама пыталась донести до меня, пожалуй, не один десяток правил жизни в общежитии, причём зачастую довольно банальных: я и сама прекрасно знала, что нельзя подселять к себе других людей (было бы кого…), шуметь по ночам, мусорить и портить мебель. Однако я не могла сердиться на неё: мама прекрасно видела моё меланхоличное состояние и пыталась хоть как-то заставить меня выйти из него. Однако спустя некоторое время она поняла, что её наставления не помогают делу, а только сильнее давят на меня, и на протяжении всей дальнейшей поездки мы перекинулись всего лишь несколькими фразами. Я пыталась сосредоточиться на страницах толстой книги, которую я взяла с собой, но и это мне не удавалось: строки то и дело прыгали перед глазами, цепляясь друг за друга каждый раз, когда автобус хоть немного потряхивало. В конце концов книга была отложена в сторону, а я переключилась на созерцание однообразных подмосковных пейзажей, проносившихся мимо меня в окне. Надо сказать, это было единственным, что действительно смогло успокоить меня. Только сейчас я почувствовала, что почти с самого утра мои челюсти были сжаты, а зубы то и дело чуть ли не скрежетали. Кажется, у этого явления даже было какое-то название?.. Когда мы с мамой наконец-то добрались до общежития, я поняла, почему она настояла на столь раннем подъёме. Хоть мы и приехали как раз к началу заселения, нам предстояло отстоять огромную очередь из первокурсников, находившихся здесь ровно с той же целью, что и я. Кажется, сегодня никто из ни не выспался: часть ребят сидела на чемоданах и будто только и ждала удобного случая, чтобы поспать хоть полчаса. Кто-то стоял, боясь присесть хоть на минуту, чтобы не уснуть. Некоторые, как и я, приехали сюда с родителями (а кому-то, как мне показалось, помогала чуть ли не вся семья). Почти не было слышно громких и весёлых разговоров: только какие-то отдельные ребята уже познакомились друг с другом в ожидании заселения и уже начали строить планы для дальнейших встреч. Время в очереди будто бы замерло: следующий час тянулся бесконечно долго. Пожилая женщина, сидевшая в паспортном столе общежития, долго сверяла документы, внимательно просматривала какие-то списки, спустив маленькие очки на самый кончик горбатого носа. Я уже начинала нервничать, так как эта процедура порядком затянулась. Но после того, как женщина тщательно сравнила фото в паспорте с моим лицом, она всё же решила выдать мне пропуск и впустить меня дальше в здание, попросив мою маму покинуть помещение. Мама обняла меня на прощание, осторожно поцеловав в лоб, дала несколько стандартных наставлений, пожелала удачи, после чего ушла. Теперь мне действительно стало не по себе, я почувствовала себя каким-то крошечным беззащитным птенцом, которого выбросили из гнезда и заставили в панике размахивать неокрепшими крыльями. Женщина, проверявшая документы, вновь взглянула на меня, будто оценивая. Она долго не сводила с меня глаз, затем снова принялась просматривать какие-то огромные списки, после чего всё же решила нарушить грозившее затянуться молчание: — Будешь жить с Руденко. Может, хоть ты из неё человека сделаешь… Последняя фраза была произнесена таким тоном, словно меня собирались отправить на верную смерть. Поручив приём следующих студентов своей коллеге, женщина взялась довести меня до комнаты. Мы поднялись на семнадцатый этаж и прошли по длинному коридору до конца. Уже за несколько метров я услышала громкую музыку, доносящуюся из конца коридора. По мере нашего продвижения звук всё усиливался, и, наконец, мы остановились у двери, из которой и доносился этот самый звук. Женщина пробурчала что-то про бессовестное новое поколение, и, к моему ужасу, постучала именно в эту самую дверь. Музыка тут же прекратилась, послышалась ругань, после чего дверь распахнулась. Моему взору представилась девушка, от одного вида которой мне тут же захотелось поскорее сбежать.