Северный ветер тучи разгонит (Fair Weather From The North)

Даже аббату Рафаэлю Пересу, англичанину до мозга костей, несмотря на доставшуюся от дедушки-испанца фамилию, эта зима казалась особенно холодной. Он провел отрочество в непередаваемо унылом интернате, весь измерзся во время уроков в темных классах и футбольных матчей на обледенелых полях, а в спальнях допотопные обогреватели не имели никаких шансов против вездесущей стужи, однако зима этого года побила все рекорды. Холод, казалось, до самой весны осел сгустками по углам и в затененных коридорах, а их было немало даже в таком сравнительно новом, не дотягивающем и до двухсот лет аббатстве. Рафаэль перенес все службы, кроме литургии, в свою молельню, потому что большую церковь аббатства было невозможно протопить. Не далее как два дня назад ему пришлось расколоть лед в купели и добавить в нее три чайника кипятка, чтобы достичь приемлемой температуры для крещения. Христос, разумеется, любит детей, но не обрадовался бы преждевременному появлению близнецов, окоченевших от холода. Засунув руки поглубже в противоположные рукава, Рафаэль возблагодарил Бога за такие маленькие радости, как термобелье и сапоги из овчины. Предыдущий аббат, может, и был аскетом, но Рафаэлю казалось, что у бренного тела есть границы, особенно если в нем нужно поддерживать способный к молению дух. Некоторым братьям такие вещи казались мирскими излишествами, которым не место в монастырской жизни, но в последнее время и эти критики не отказывались от дополнительных одеял, как с приятным изумлением заметил Рафаэль. От тепла становилось веселее, что, в свою очередь, открывало сердце для благодарности, и именно такие чувства помогали побороть лютый холод этого года. Только одному человеку в аббатстве зима, казалось, не доставляла никаких неудобств. Рафаэль решился выйти в монастырский сад, на мороз, потому что знал, что найдет его там, ухаживающим за растениями и лечебными травами, как обычно в это время дня при любой погоде. За почти семь лет, которые этот человек провел в аббатстве, он стал неотделимой частью жизни Рафаэля: большинство забот по уходу за новичком в самый первый год легло на его плечи. Дело это было странное, но не тягостное: в основном, надо было присматривать за больным, который сидел неподвижно с ничего не выражающим лицом. Иногда Рафаэль ему читал – Священное Писание, медитативные трактаты, современные романы, – но не получал никакой реакции. Время, проведенное с новеньким, стало часами, в которые можно было наверстать чтение молитв и изучение текстов, надеясь, что простое присутствие другого человека скрасит жизнь не идущего на поправку больного. Аббат Майкл никогда не рассказывал, почему его приютил. Странный мужчина просто стал как бы частью аббатства, вроде неподвижных горгулий на колоннах, хмуро смотрящих на окружающий пейзаж. Одним погожим весенним деньком Рафаэль совершенно случайно взглянул на больного, вывезенного в кресле-каталке на солнце. В тот день Рафаэль пропалывал полупустые грядки и, распрямив спину, чтобы размяться, заметил, что покрывало сползло с колен новичка. Он было собрался его поправить, но, увидев выражение лица больного, замер: во-первых, потому что в его чертах проявилось хоть какое-то движение, и, во-вторых, потому что большие темные глаза, наконец-то заблестевшие жизнью, явственно выражали полнейшее, неприкрытое раздражение. Рафаэль торопливо вскочил на ноги и, спотыкаясь о полы своей рясы, поспешил к креслу-каталке. – Как же… ты можешь… тебе нужно?.. – он заикался от волнения, но сумбурный поток слов оборвался под тяжелым взглядом, направленным в его сторону. Больной повел челюстью и с трудом сглотнул. – И это убожество… тут называется… садом лечебных трав? – под конец прохрипел он. Рафаэль посмотрел на грядки, выглядящие довольно-таки плачевно после долгой зимы, а потом на все еще хмурящегося мужчину и разразился хохотом. – Что за клоун попался! – резко ответил тот на очевидно неуместный смех. – Давай сюда лопатку, дурень! Рафаэль отдал мужчине свою лопаточку и помог ему спуститься к грядке. Больной едва мог держать инструмент в руке, но тем не менее хмуро проковырялся в земле несколько минут, пока лопатка не выпала из рук. – Хватит на сегодня, – сказал Рафаэль. – На сегодня, – отозвался мужчина. Из-за длинных волос, упавших вперед, выражение лица нельзя было разглядеть, но Рафаэлю показалось, что на глаза больного навернулись слезы. – Я завтра тебя опять сюда прикачу, возьму две лопатки, и ты сможешь объяснить мне, что нужно делать. Ответом послужил лишь кивок. – У тебя имя есть? – спросил Рафаэль. Мужчина долго не отвечал, сидя на размякшей земле. Рафаэль терпеливо ждал. – Северус, – наконец послышался шепот. Дни напролет после этого разговора, потом недели, целые месяцы они работали над восстановлением заброшенного сада – и заброшенного здоровья. Северус был молчалив, а его редкие ответы – неизменно полны яда, но со временем он начал в какой-то мере доверять Рафаэлю, и между ними затеплилось что-то, похожее на дружбу. Северус практически не говорил о себе, кроме того случая, когда он заверил аббата Майкла и братьев, что не является каким-нибудь преступником, скрывающимся от правосудия, но внимательному наблюдателю можно было узнать о нем больше по его привычкам и поступкам. Его злоба, казалось, постоянно рокотала где-то под поверхностью, и даже размеренность монастырской жизни ничего в этом не изменила, но в саду проявлялась совершенно новая грань его личности. Рафаэль не уставал удивляться, как кулаки Северуса невольно разжимались: он становился неповторимо нежен, когда заботился о растениях. Подбитые градом травы выпрямлялись и зеленели с новой силой, будто по волшебству, от простого прикосновения рук. И сегодня, когда длинные пальцы коснулись забытого на заснеженном розовом кусте бутона, в тяге Северуса к последнему островку цвета серой зимой чувствовалось скрытое восхищение. Часто он засиживался в садах со стопкой книг из библиотеки аббатства, читая по несколько часов без перерыва – так, будто ничего вокруг него не существовало. Птицы, привыкшие к равномерному перелистыванию страниц, беззаботно резвились у его ног, но разлетались в панике, стоило Северусу наткнуться на отрывок текста, от которого все клокотало внутри и только благодаря особому усилию воли не вырывалось наружу. Большую часть времени, однако, он был замкнут, молчалив и бесстрастен. Увидев, как Северус наклонился, чтобы смахнуть почерневшие листья с первых ростков подснежника, Рафаэль печально улыбнулся. – Тебе не кажется, что подглядывание не пристало новому аббату? – не отрываясь от разглядывания нежных ростков, проговорил Северус. Рафаэль рассмеялся – его друг был не лишен юмора. – А после какой выслуги можно? – Разве Майкл не объяснил тебе перед смертью? Как неудачно. Припоминаю, что у Атаназия был указан срок в двенадцать лет, два месяца и девять дней, спустя который аббату разрешается подглядывать. – Я прекрасно знаю, что ты это только что выдумал. – Как ты можешь быть уверен? К половине книг в библиотеке ты и пальцем не притронулся. – Тебе его тоже не хватает, ведь так, Северус? – Рафаэль перешагнул через низкое ограждение, не считая нужным обойти полсада до калитки. – Знаешь, он смирился со смертью и был к ней готов. Северус не ответил. – Он попросил передать, что несказанно благодарен за весь труд, который ты вложил в этот сад. В молодости Майкл очень увлекался ботаникой, но даже его поразили твои познания в области свойств растений и ухода за ними. Рафаэль немного подождал, но, когда ответа не последовало, пересек сад и тихонько дотронулся до плеча Северуса. – Мне очень жаль, что ты не нашел в себе силы прийти на его похороны. – Смерть выигрывает слишком часто, – ответил Северус, наконец встречаясь с новым аббатом взглядом. – Я не собираюсь нести знамена на ее парадном марше. – Наверное, нет толку напоминать тебе, что самая последняя победа в этом мире всегда остается за смертью, а на похоронах мы празднуем жизнь земную и надежду на жизнь вечную? – Если у тебя есть время на бестолковые занятия, ты волен потратить его на мое духовное просвещение, – сказал Северус с сухой усмешкой. – Но, может, не на этом холоде, а то даже Пресвятая Богородица выглядит так, будто готова умыкнуть твой шарф. Рафаэль ласково посмотрел на статую в нише неподалеку. – Царицу небесную греет ее безгрешность, Северус. Ты, однако, выглядишь продрогшим до костей, как бы ни притворялся, и от этого мне самому становится холодно. Надеюсь, ты смилостивишься и зайдешь внутрь на чашку чая? – Раз тебе так мало нужно для надежды, попробую наскрести достаточно милости, – ответил Северус, – вот только наполню кормушки. Когда они покинули сад, Рафаэль обернулся на стайки птиц, быстро слетевшихся на угощение. Их окраска радовала глаз. – Даже зимой ты даришь нам цветы, – сказал он. – С каких это пор ты обращаешь внимание на такую чепуху? – отозвался Северус, заходя в коридор, в котором было ненамного теплее, чем на улице. – Власть в голову ударила, это же очевидно. Рафаэль еще не успел обжить кабинет аббата и почувствовал, что при виде вещей Майкла сердце Северуса тоже екнуло. Не говоря ни слова, они уселись в креслах по обе стороны электрического очага, который выглядел довольно-таки жалко посередине настоящего готического камина. Исподволь Майкл оставил отпечаток на жизни всего аббатства, и его доброе слово всегда было законом. Несмотря на многочисленные обязанности, он всегда находил время поговорить с братьями, нуждающимися в совете. Рафаэль вспомнил бесчисленные часы, проведенные в тихой беседе, и знал, что Северус иногда тоже разговаривал с бывшим аббатом до поздней ночи, но никогда не пытался выяснить о чем. Молодой аббат вздохнул: он не был уверен, что новая ответственность ему по силам. – Ты справишься, – неожиданно сказал Северус. Рафаэль только удивленно поднял на него глаза. – Да, ты не Майкл, но ты ведь сам неустанно повторяешь, что каждый призван служить по-своему. Попытка заменить Майкла обесценила бы эти слова, – Северус помедлил. –Чувство неадекватности – это естественно, особенно если предшественник был таким человеком. – На секунду беспокойство затмило его лицо, но быстро сменилось обычной маской беспристрастности. – Побалуй себя шоколадным печеньем, Рафаэль. Шоколад всегда помогает против тьмы – будь то темнота мыслей, духа или просто дня. – Отойди от Меня, сатана, – шутливо процитировал Рафаэль. – Монахам не пристало себя баловать. – Я серьезно, – ответил Северус, не спуская глаз со сгущающегося за окном сумрака. – Шоколад и в самом деле помогает. Нахмурившийся от непонимания Рафаэль проследил за его взглядом и вдруг поежился, но не от холода. – Что ж, уговорил. Помянем Майкла его же печеньем. Ты оказываешь на меня дурное влияние, Северус. – Рад услужить, – ответил тот с ухмылкой и достал кусочек печенья из предложенной коробки. – Кстати, о служении… – Неужели обязательно обсуждать это сейчас? – А когда еще? – Да в любое другое время, по любому другому поводу. – Это лишь отговорки, чтобы отложить дело в долгий ящик, – возразил Северус, наклоняясь вперед в старом кожаном кресле, отчего оно заскрипело. – Когда ты позволишь мне принять постриг? – Почему тебе кажется, что ты сейчас больше готов к постригу, чем на прошлой неделе, когда ты донимал Майкла этим вопросом? – вздохнул Рафаэль и отставил чашку на столик. – Думаешь, я быстрее сдамся? – Северус выглядел слегка смущенным. – Нет, это не так, – сказал он наконец. – Но у тебя другой взгляд на вещи… не такой строгий, как у аббата Майкла. – Ах, Северус… Почему тебе кажется, что монашество пошло бы тебе на пользу? Я не думаю, что в этом твое призвание. Рафаэль вложил в свои увещевания всю любовь, на которую был способен, но Северус не слышал ничего кроме самих слов. Он вскочил на ноги и прошагал к окну, где замер в напряжении, глядя в темноту. – Речь идет о моей жизни, – сказал он взволнованно, не в состоянии сдержаться. – Больше семи лет я работал на пользу общины, жил, трудился, учился бок о бок с вами, не прося ничего взамен. Почему же вы отказываете мне в принятии обетов? – И разве ты возрадовался такой жизни? – вопросом на вопрос ответил Рафаэль. – Возрадовался работе, учениям, простоте и воздержанию? Вот как мы живем здесь, Северус. Служим всеми силами Богу, не требуя ничего взамен и радуясь Его благодати. Однако даже в садах ты не позволяешь себе легкости духа, по которой истосковалось твое сердце, – Северус собирался было возразить, но Рафаэль остановил его движением руки. – Ты не устаешь заниматься самобичеванием, но, даже не углубляясь в объяснения, я должен заявить со всей твердостью, что нельзя принимать постриг как кару. Пытаясь это сделать, ты лишь доказываешь, что не понял самой сути нашего служения. Если тебе так хочется наказаний, их можно обеспечить, но я просто не в состоянии позволить тебе принять постриг, пока не уверюсь, что ты поступаешь по воле Божьей и что ты рад быть орудием в Его руках. Северус поник, и Рафаэль почувствовал, что смог его убедить. – Кроме того, – продолжил молодой аббат, – одну мелочь мы еще совсем не обсудили: ты ведь не веришь в Бога. Северус фыркнул и невесело улыбнулся. Он вернулся в свое кресло, протянул руки к огню и ответил: – Не впервые пришлось бы служить мастеру, в которого я не особенно верю. – И как тебе понравилось в прошлый раз? – беззаботно спросил Рафаэль, почувствовав, что кризис миновал. – Намек понят, – ответил Северус, – но можно я хотя бы здесь останусь? Я не хотел бы жить где-то еще... – Ну конечно же! Мы не собираемся тебя выдворять, можешь здесь жить, сколько пожелаешь. Братья тебя любят – не надо смотреть с таким скептицизмом, – а благодаря твоим способностям община процветает. Не будь ты сведущ в травах и традиционной медицине, паства и монахи были бы далеко не так здоровы, как в эти годы. Если ты уйдешь, братьям будет тебя недоставать. Даже Богу, наверное, будет недоставать твоей кислой физиономии в аббатстве. У меня к тебе только одна просьба. – Какая же? – Помнишь притчу о талантах? Северус осторожно кивнул. – Ты не пользуешься своими, – напрямик сказал Рафаэль. – Не понимаю, что ты имеешь в виду. – Я сквиб, Северус, а не болван. – Так я и думал. Рафаэль кивнул и продолжил: – К тому же, я поддерживаю связь с семьей, они мне пишут. Я знаю, кто ты, и наслышан о твоих поступках – и хороших, и плохих. Подожди с возражениями, просто слушай, что я тебе скажу. Как по мне, так ты пришел в аббатство, оставив прошлое позади. Все время, проведенное среди нас, ты был бесценным членом общины. Не мне тебя судить – на то суд Божий, но Он, наверное, позволит мне сказать, что Сам бы поставил тебя на сторону ангелов. Рафаэль помедлил. – Однако? – настороженно поторопил его Северус. – Ты не пользуешься своей магией. Я чувствую ее в тебе, несмотря на мой притупленный дар, и знаю, что ты ни разу не воспользовался ею с тех пор, как преступил порог аббатства. – Я… не могу. – Друг мой… – Рафаэль подался вперед и положил руку на запястье Северуса. – Бог сотворил тебя таким. Он дал тебе магию, чтобы ты ей пользовался; не отворачивайся от такого дара. Разве ты отрезал бы половину лепестков цветка или одно крыло птицы? Так зачем же отвергать дар Его, сделавшего тебя волшебником? – Я не собираюсь прибегать к магии, – глухо ответил Северус. – Я так долго пользовался ею в бесчестных целях… – Насколько я понял, своей магией ты защищал слабых и учил их, как защищать самих себя. Северус сжал губы и покачал головой. – Ах, Северус, я знаю, что ты раскаиваешься в своих грехах, но ты забываешь, что за истинным раскаянием следует истинное прощение. Может, тебе стоит научиться жить прощенным? Или ты отказываешь себе и в этом? Единственным ответом ему послужила еще ниже опущенная голова, но Рафаэль ничего другого и не ожидал, хотя боль друга сгущала сумрак и так уже нерадостного дня. – Северус, в Библии сказано: раскайся или понеси наказание. Понимаешь? Одно из двух. А тебе хочется, чтобы и волки сыты были, и овцы остались целы, что, по меньшей мере, нелогично. При этих словах Северус наконец-то возмущенно фыркнул и поднял голову. Он быстро вытер глаза, сжал руку Рафаэля и отстранился от своего утешителя. – Вот почему ты стал аббатом, Рафаэль. Шут и проповедник в одном флаконе – разве Отец Небесный мог устоять?