Et ce sera mon paradis

Что творилось в голове у священника в ту минуту, когда он заставил себя подняться вверх по лестнице и встретиться со звонарём, не знал никто. Безусловно, он понимал, что Квазимодо тягаться с ним не будет, не нарушит тайны этой кельи и не раскроет её никому, но настолько ли был ему верен тот, кого он воспитал? Стоило ли вверять свою судьбу в руки другого человека, после того, как он видел, с какой любовью и каким трепетом глядел звонарь на Эсмеральду? Фролло стал хмур, казалось, ещё больше, чем обычно, взгляд его, мрачен и строг, был устремлён на Квазимодо, всё так же безмятежно глядевшего на плясунью. Безумная мысль мелькнула тогда в голове разъяренного архидьякона. Убить того, кого воспитал, подобно родному сыну, убить ради какой-то цыганки, ради этого презренного создания, ради ведьмы? Пальцы дрогнули. Самообладание, а его в последнее время у священника оставалось всё меньше и меньше, исчезло, как и былое спокойствие, как было утрачено безвозвратно и умение контролировать свои гнев, страсть, ревность. Словно тень, бесшумно и незаметно для глухого звонаря, Фролло подошёл к келье, и лишь тогда Квазимодо заметил хозяина. Растерянность ли, непонимание, всё сразу или что-то другое? Клод не мог прочесть на лице звонаря что-то, что бы подсказало ему, как вести себя дальше. Но объясняться с ним он не собирался. Можно ли общаться одними лишь взглядами? Квазимодо не нужны были слова для того, чтобы понять: невольно, решением судьбы, оказался он неподалёку от кельи в тот самый момент, когда его там не должно было быть; велением событий, сменяющих друг друга, он стал свидетелем тайны, которой не был достоин; но что произошло, того не воротить, увиденное не забудешь, слишком уж оно прекрасно… Квазимодо опустил взор, повернувшись к лестнице, и, не желая более находиться рядом с архидьяконом, ушел прочь. Слишком много противоречивых чувств загорелось в светлой душе несчастного звонаря, и он уже не отдавал отчёта своим действиям, боясь, что новые эмоции, зародившиеся от одной лишь мысли, что архидьякон, этот внушавший ему уважение человек, - обманщик, обыкновенный мужчина, желающий женщину, заставят его, звонаря, убить своего «отца».

***

Фролло распахнул дверь лишь когда шаги звонаря стихли, растворившись в праздничном гуле собора. Дыхание сбилось в преддверии встречи, сердце больно забилось в груди, как это бывает в самые волнительные мгновения, а мысли спутались, и он совершенно не знал, что сказать опечаленной девушке. Но ведь потеря её была незначительна. Достоин ли этот омерзительный солдафон прекрасной цыганочки? Безусловно, нет, точно и безоговорочно, по мнению Клода Фролло, человека, в мыслях которого девушка то была примером божества, то самым презренным созданием… Итак, дверь отворилась, и Эсмеральда невольно приподняла головку, дабы встретиться взглядом с тем, с кем ей суждено провести эти долгие дни. Ненавистная чёрная сутана, пугающие до дрожи в пальцах строгие, безумные от страсти глаза. Плясунья сидела на кушетке, оправившаяся от потрясения и решившаяся, наконец, ступить на путь, избранный ею поначалу не совсем уверенно. Она поднялась со своего места, заметив, как метнулся в её сторону архидьякон. — Вы обещали научить меня всему, что знаете сами, — голос девушки прозвучал твёрдо и уверенно, былой страх исчез, сменившись решительностью, свойственной самой настоящей дикой цыганке. Клод продолжал взглядом изучать изменившиеся за столь малый срок черты лица беззаботной красавицы, весёлые глаза которой теперь были полны обиды, а губы упрямо сжаты, и с каждым новым мгновением осознавал, что в этом новом, ещё неизвестном ему состоянии она была ещё прекраснее. Ему хотелось прикоснуться к ней, накрыть губы своими, почувствовать, с каким желанием, неистовой пылкостью отвечает она на поцелуй, ласкать ладонями ее плечи, горящие от смущения и негодования щеки, ощущать жаркое, молодое тело под собой. — Я помню своё обещание, и я не нарушу его, верь мне, — он осторожно вошёл вглубь кельи, медленно ступая по полу, словно страшась, что, сделает он хоть один неверный рывок, и она вспорхнёт, словно птица, и поймать ее он не сможет уже никогда. — Показать все, что находится внутри собора, я смогу только ночью, ведь пока тебе запрещено входить сюда, и любой служитель может прогнать тебя, — архидьякон закрыл дверь и прислонился к ней: самообладание вновь начинало покидать его, а ночные видения становились все реалистичнее, отчего огонь снова начинал жечь измученную плоть. — Что мне ваши обещания? Вы сказали, что мы начнём сегодня же. Я хочу быть достойной этого собора, я хочу приходить сюда, как и все граждане, словно я родилась с этой верой. Я не хочу чтобы меня считали дикаркой, — девушка положила ладонь на стол: из многочисленных предметов, оставленных на нем, можно было найти что-то, что бы успокоило священника, если он опять потеряет контроль над своими действиями. Клод нахмурился, отвёл взгляд: — Если ты хочешь начать сегодня, то так тому и быть. Но как можно молиться, не зная молитвы? Как можно быть образованной, не умея читать? — он поднял с пола одну из книг и нерешительно подошёл к цыганке, — разумнее всего начать твоё обучение именно с этого. Но, учти, тебе придётся слушаться меня во всем, если ты хочешь стать лучше и достойнее.