Et ce sera mon paradis

Эсмеральда не знала, сколько времени прошло с того момента, как слезы перестали катиться по горящим щекам, а руки безвольно опустились, судорожно сжав край платья. Девушка сидела на кушетке, отвернувшись к окну и глядя, как птицы, эти свободные создания, не знающие человеческого несчастья, парили над площадью. Они не были пленниками кельи, не сидели в бездействии взаперти, не в силах бороться за своё счастье, не ждали никаких подарков от судьбы. Им никогда не понять того, что испытывала несчастная цыганка теперь, догадавшись, что за девушка сопровождала капитана и что произошло здесь, в стенах Собора. Плясунья уже не пыталась убедить себя в том, что все увиденное ею было ложью, но что же теперь делать? Феб ответил на обман предательством, но разве она, простая цыганка, девчонка с улицы, виновата в своём выборе? Ей хотелось стать достойной его, такой, как та, что зашла с ним в Собор под радостные крики толпы; достойной, а значит, девушкой с манерами и умением правильно подать себя в обществе, быть той, кого не стыдно показать среди равных ему. И что же она получила? Не стерпевший отказа, де Шатопер предал ее, даже не позволив осуществить то, к чему она стремилась, не дав ей воплотить светлые мечты в реальность. Капитан нанёс неожиданный и сокрушительный удар, которой молодая плясунья едва ли могла перенести. Она даже не подошла к окну, когда церемония закончилась и крики на площади возобновились с новой силой, она не повернулась, когда около двери раздались шаги; она была равнодушна ко всему, что происходило вокруг неё, ведь то, ради чего она томилась в этой келье, было потеряно навсегда. Она осознавала, что находиться в этой келье ещё какое-то время опасно, что нужно возвращаться домой, к прежней жизни, но разве могла она теперь танцевать с тем же задором и ловкостью, как раньше, когда она была ещё счастлива? Разве могла она вновь одаривать зрителей своим чарующим взглядом необыкновенно прекрасных глаз? Невозможно было вернуть прежнюю радость ее устало прикрытым глазам, глядевшим в темнеющее за окном небо. Понимала ли Эсмеральда, что Фролло обманул ее? Возможно. Но она не подавала виду, что догадывается об этом; после того, что она пережила несколькими часами ранее ей было уже все равно, кто виноват в случившемся. Теперь она не могла ничего сделать, никак помешать свершившемуся таинству венчания, которое было, по ее мнению, очень важно для Феба де Шатопера. Цыганка не могла больше ничего требовать от капитана: ни любви, ни венчания, ни свадьбы; прощение она уже просить не хотела — всколыхнувшаяся гордость, словно острие кинжала, кольнула девушку в самое сердце. Безусловно, она не собиралась унижаться теперь перед человеком, так низко павшим в ее глазах. Предатель и обманщик. Он ведь говорил, что любит ее, ей же не могло это привидеться? Девушка настойчиво приподняла головку, нахмурившись, отчего лицо ее стало похоже на личико обиженного ребёнка. Капитан бросил ей вызов, и она приняла его с природной пылкостью цыганки: он хотел показать ей, что она его недостойна? Что ж, она убедит его в обратном, доказав, что как раз он не достоин и мизинца на ее руке.

***

Клод не мог скрыть изучающе-скептического взгляда, коим он осматривал Феба де Шатопера. Теперь, увидев того, из-за кого ночами плакала Эсмеральда, священник радовался, что избавил цыганку от этого солдафона с его слащавым выражением лица и неприятным голосом постоянного посетителя местных кабаков. Пренеприятнейший человек этот Феб. Фролло искренне, как подобает священнослужителю, благословил Флёр-де-Лис и Феба де Шатопера и, когда церемония, наконец, закончилась, поспешил проведать Эсмеральду. Он был бы совершенным дураком, если бы думал, что цыганка бросится в его объятья, стоит ему лишь появиться на пороге кельи; а архидьякон таковым не был, посему не ждал от плясуньи совершенно ничего. Он поднялся к келье и замер на лестнице, заметив у двери Квазимодо. Тот стоял у входа в келью и выслушивался в то, что происходит внутри; звонарь все знал, сомнений никаких нет. Клод не двигался с места, внимательно наблюдая за звонарем и подмечая с какой нежностью тот глядит на скрывавшуюся за дверью Эсмеральду. Ненависть загоралась сильнее в измученной ревностью душе священника, он зло сжимал кулаки, готовый в любое мгновение воспрепятствовать посещению звонарём кельи. Но тот не предпринимал попыток проникнуть внутрь, и даже, казалось, был рад тому, что девушка не видит его и не может убежать, невзначай разглядев его внешность сквозь щель. «Девушке нельзя больше находиться здесь, я не смогу долго оберегать ее от этих взглядов и нападок со стороны других служащих, если они прознают об ее пребывании… Что уж говорить о наказании, грозившем за то, что я привёл ее сюда. Нужно как можно скорее увезти несчастную подальше отсюда и уехать вместе с ней», — Фролло тяжело вздохнул. Будет трудно убедить ее поехать с ним куда-либо, сложно будет заставить поверить ему, пока он ничего ещё не сделал для неё; единственное, что он делал до сего дня, так это давал глупые обещания и не исполнял их. Отъезд необходимо было отложить до тех пор, пока она сама не согласится следовать за ним, пока же он прекрасно понимал, что не добьётся ничего. Плясунья слишком своенравна. Но учить ее чему-то, значит быть рядом с ней, значит сдерживать себя, чтобы не наброситься и не напугать ее вновь, как в ту ночь. Он с ненавистью сжал в пальцах ткань сутаны: как же ему хотелось избавиться от этого притворства, от облачения, которому не мог больше соответствовать, потому что возжелал девушку, ту, которая находилась совсем рядом и которой тоже была ненавистна его одежда священнослужителя. Будь он простым человеком, все было бы совершенно по-другому. Фролло решительно направился к келье.