Книга о прошлом

      Здание суда полускрытое лиственной тенью выглядело в этот летний полдень уютным уголком мира и покоя. Радзинский неспешно курил, прислонившись спиной к одной из шершавых белых колонн, подпирающих широкий навес над входом в обитель Фемиды.       Тяжёлые двери время от времени открывались и выпускали редких посетителей этого заведения. Когда створки со стоном захлопывались за спинами торопящихся прочь людей, лицо обдавала безжизненная прохлада мраморного склепа.       Иногда кто-нибудь подходил, изучал тускло отсвечивавшую зеркальными бликами чёрную табличку у входа, и с усилием тянул на себя массивную, с трудом поддающуюся дверь. Если это была дама или немощный старичок, Радзинский любезно помогал. За прочими бездеятельно наблюдал со снисходительной усмешкой.       Аверина он почувствовал всем телом: как тот сбегает вниз по лестнице — стремительный и лёгкий. Точно — дверь резко, как от взрывной волны, распахнулась и, уверенно чеканя шаг, из здания суда вышел аспирант с гордо поднятой головой.       Лицо — словно маска. Как будто Аверин замёрз изнутри, и любые мимические движения застывали теперь ещё на стадии нейронного импульса. Обдав Радзинского леденящим душу взглядом, аспирант выхватил из его пальцев недокуренную сигарету и пару раз глубоко затянулся. После этого он щелчком отбросил окурок в сторону и брезгливо скривил свои красивые губы:       — Чушь. Не успокаивает нисколько.       Подумать только, не поперхнулся даже! Радзинский усилием воли согнал со своего лица удивлённое выражение и вежливо кашлянул:       — Если хочешь расслабиться, поехали в ресторан — напьёмся.       — Нет, — холодно ответил Аверин. — Пойдём в зоопарк. Я мороженого хочу.       — Понял: мороженого и в зоопарк, — покладисто согласился Радзинский.       Он уже повернулся, чтобы последовать за Авериным к машине, как на крыльцо вышел Линас с теперь уже бывшей аверинской супругой под ручку. Та уверенно цокала каблучками — как всегда неотразимая в облегающих брючках, отлично сидевших на её ладной фигуре. Наташа остановилась, чтобы закурить сигарету и ведший её под руку Линас встал рядом, равнодушно оглядываясь вокруг.       Конечно, их взгляды встретились. Радзинский оскалился так добродушно, так ласково, словно брата родного увидел. Линас высокомерно изогнул тонкую бровь, с недоумением наблюдая, как тот делает широкий шаг навстречу.       — Поздравить хочу, — нежно проворковал Радзинский, фамильярно тронув недруга за плечо. Линас и вблизи выглядел на редкость бесцветным, как ледяная скульптура. Казалось, что на ярком солнце он непременно должен растаять. — Рад за вас, ребята, — душевно пропел Радзинский. — Очень рад. Вот, — он взял безвольную руку Линаса и крепко сжал, как будто хотел поздороваться, — Сувенир — на память о нашей встрече, — хмыкнул он. — На узкой линасовой ладони остался мерцающий чёрный кружок, в центре которого проступили череп и кости, как на печально известном пиратском флаге.       Линас хладнокровно тряхнул рукой, понял, что это не картонка с дурацкой чёрной меткой прилипла к его ладони.       — Ты покойник, — с лёгким акцентом хладнокровно ответил он.       — Помечтай, — презрительно бросил Радзинский. И ушёл не оглядываясь.       Аверин ждал его возле «Москвича» заметно взвинченный.       — Наигрался? — Его голос дрогнул, поэтому он не смог продолжить свою гневную тираду — быстро отвернулся и сел в машину.       Радзинский промолчал.       Но Аверин не собирался закрывать тему. Едва здание суда, где государство только что признало Николая свободным неженатым молодым человеком, осталось позади, как он снова вернулся к разговору:       — Ты пометил его? — Радзинский только кивнул. — Почему чёрным?       — Как только он замыслит что-то — чёрное, я сразу узнаю.       — Прости, что спросил, — Аверин нервно хрустнул пальцами. — Я боялся, что ты попытаешься как-то на него воздействовать.       Радзинский, который, вообще-то, именно это и собирался сделать — воздействовать на Линаса — нахмурился и мрачно поинтересовался:       — А почему я не могу его трогать?       Аверин совершенно искренне удивился: развернулся на сидении и уставился на товарища с недоумением.       — Викентий… Сигизмундович… Вы меня поражаете, — Аверин не сразу подобрал слова и явно старался быть предельно вежливым. — Мы с вами о духовном пути каждый день говорим, мило беседуем о смирении, Промысле, о нашей общей духовной работе… Вы со всем соглашаетесь, а потом вдруг задаёте такие вопросы, как будто только сейчас проснулись, а понимающий и сознательный товарищ Радзинский наоборот уснул. — Непонятно было, чего Аверин так разошёлся, но голос аспиранта просто-таки звенел от тщательно сдерживаемых и — Радзинский был уверен — весьма сильных эмоций. — Тебе напомнить, что ты уже натворил? — сдавленно восклицал Николай. — Ты хоть понимаешь, что и развода бы этого не было, если бы ты не вмешался?! — Он уже колотил кулаками по коленям, чёлка растрепалась, и гневный румянец окрасил его острые скулы.       — Каким образом… — начал было Радзинский, но был бесцеремонно остановлен.       — Таким, родной! Ты оборвал все его связи. И моя бывшая жена теперь его единственный якорь. И Линаса теперь здесь ничто не держит. Ты хоть знаешь, что он в Америку собрался? Что у него все документы почти уже готовы? Что они с Натальей распишутся и сразу же отправятся за океан? Нет?! Не знал?! Действительно, зачем в такие частности вдаваться…       Аверина заметно уже трясло, да и Радзинский был поражён услышанным. Он понимал, что именно вызывает у Николая такую бурную реакцию — ребёнок. Если Наташа уедет с Линасом в Штаты, Аверин дочь свою, скорее всего, больше никогда не увидит.       — Коль, я не знал, — сочувственно забормотал Радзинский. — Успокойся, Коль. Мы что-нибудь придумаем…       — Не смей! Не смей больше вмешиваться!!! — заорал Николай. Казалось, его сейчас хватит удар. Он сжимал и разжимал кулаки, дышал тяжело, стискивал зубы и дрожал, как эпилептик.       Пришлось свернуть к обочине. Воды? За ней надо куда-то бежать. Слова? Только хуже будет. Руки сами потянули из аверинской груди и из головы кроваво-красную нить. Радзинский захотел, чтобы она исчезла, и нить вспыхнула в воздухе и рассыпалась пеплом.       Аверин закрыл лицо руками и задышал глубоко, со свистом. Тут уж Радзинский не растерялся: обнял аспиранта за плечи, прижал к груди, по белобрысой макушке погладил.       — Я хочу уснуть и не просыпаться, — простонал Николай. — Уснуть и не просыпаться, Кеш. Я ничтожество… Чем я занимаюсь? О чём думаю? Я обещал… Я столько всего должен, Кеша! А я в этой луже барахтаюсь… — Кажется, аспирант всхлипнул, но за достоверность этого факта Радзинский поручиться не мог, поскольку рубашка на его плече не увлажнилась аверинскими слезами.       — Никуся, — ласково пробасил Радзинский. — Вот ты правильно сказал, что у нас куча важных дел — у тебя, в первую очередь. И поэтому мы все должны о тебе заботиться и тебе помогать. Так ведь? И все твои жизненные обстоятельства — это наша забота. Тебя ничто не должно отвлекать…       — Ну, нет, Кеша, — Аверин отстранился и энергично замотал головой. — Один из важнейших аспектов духовного знания — это умение правильно жить. Если я со своей жизнью не могу разобраться, как я могу научить чему-то других? — Николай горящим взглядом безотрывно смотрел Радзинскому в глаза, словно гипнотизировал, словно хотел продавить что-то внутрь собеседника — своё понимание, свою мысль, своё вИдение. — Я совершил ошибку, когда женился. Я не должен был этого делать. Но я сделал. И это только моя теперь проблема — мучиться с чужим человеком под одной крышей. Но я бы терпел — двадцать, тридцать лет — сколько понадобилось бы — из-за ребёнка. Семья — это скорлупа, в которой человек вырастает, прежде чем в самостоятельную жизнь вылупиться. Грех её разрушать. Это жестоко. И безответственно. Это преступно. Но ты явился — буквально из ниоткуда — и сразу всё затрещало по швам. Я оглянуться не успел: всё, нет проблемы. Потому что нет семьи. Я тебя боюсь, Викентий.       — Коль, там, через дорогу — киоск с мороженым, — осторожно сообщил Радзинский. И глянул заискивающе.       Аверин поперхнулся несказанными словами и покачал головой:       — Радзинский, ты легкомысленный тип. Для тебя какие-нибудь границы существуют, вообще? — Поскольку Радзинский молчал и смотрел умильно и слегка виновато, Николай склонил голову набок, прищурился и вдруг поинтересовался невинно, — Ты в квартире двери, окна хорошо запер? Утюг включённый, что-нибудь скоропортящееся на плите случайно не оставил? Нет? — Радзинский озадаченно помотал головой. — Тогда поехали.       — Куда? — с готовностью отозвался тот.       — А в какой стороне Тверь? Вот туда и поехали.

***

      Не думал Радзинский, что это произойдёт так скоро. Так скомкано, буднично и торопливо. Он намеревался готовиться к Крещению сознательно и ответственно: изучить Священное Писание, историю Церкви, вникнуть в чинопоследование Литургии. Грехи свои вспомнить, наконец. Да и, вообще, понять, что значит — быть христианином. А получилось, что сидел он теперь на узкой скамеечке в боковом приделе крошечного деревенского храма и пытался собраться с мыслями.       Было неудобно — с его-то габаритами на низкой скамейке. И курить хотелось ужасно. И сердце билось как-то неправильно: слишком быстро и где-то в горле, а не в груди, как положено.       Казалось бы, тихо здесь так, спокойно. Деревом пахнет уютно и ладаном — сладко. Солнце ласкает золочёные оклады икон. Такое впечатление, что свет, просочившись сквозь маленькие церковные окошки, меняет здесь своё качество — становится тягучим и вязким. Подставишь под солнечный луч ладонь — словно в мёд руку окунул. Но не до красот сейчас — вот честно.       До указанной Николаем деревеньки в окрестностях славного города Твери доехали уже к вечеру. Радзинский был очень удивлён, когда на крыльце бревенчатой избушки, стоявшей по соседству с маленькой деревянной церковью, их встретила мама Николая. Оказалось, что служит на этом приходе её духовник — восьмидесятилетний уже старец. Потому и уехала Татьяна Николаевна из города, когда Коленька женился: и молодой семье не мешаться и за старцем ухаживать.       — Не думала никогда, что на старости лет сподобит Господь жить при храме, — оживлённо рассказывала она Радзинскому, поправляя выбившуюся из-под платка прядь седых волос. Подол её длинной юбки шуршал по траве и сбивал опушившиеся головки одуванчиков. — В наше-то время! Понимаете? — Она перекрестилась истово и шагнула внутрь храма, пряча связку ключей в карман передника.       Радзинский постарался повторить её действия: изобразить крестное знамение ровно, размашисто, в правильном порядке. Но, поймав удивлённый взгляд женщины, понял, что сделал что-то не так.       — Справа налево нужно креститься, — мягко поправила она и поспешно скрылась в глубине храма.       А теперь Радзинский ждал исповеди, совершенно не представляя себе, что это такое: о чём говорить, что делать, как правильно стать. Упираясь затылком в шершавую стену, он бездумно разглядывал резные, похожие на металлическое кружево, хоругви: с иконой Воскресения Христова — одна и с Казанской иконой Божией Матери — вторая. Радзинский не мог припомнить, откуда он знал, что Богородичная икона — Казанская, но был почему-то совершенно уверен в том, что она называется именно так.       А когда к аналою стремительно подошёл маленький седенький священник, аккуратно разложил поверх парчового покрова небольшую книжечку с крестиком на обложке и металлическое распятие, в этот момент последние мысли окончательно покинули буйную голову Радзинского. Он механически крестился и кланялся вслед за батюшкой, скороговоркой бормочущего нужные молитвы, и не понимал уже ровным счётом ничего.       «Се, чадо, Христос невидимо стоит…» — на этих словах Радзинский забыл, как дышать. «Не усрамися, ниже убойся, да не скрыеши что от мене…» и почему-то: «да неисцелен отыдеши».       — Как звать-то тебя? — У старца был какой-то особый ласковый говор — деревенский, округлый, словно перекатывающиеся по дну ручейка камушки. — Викентий? Так и крестили? Как не крещёный? А я-то… О, Господи! Но всё равно, иди сюда. — Радзинский приблизился, уже не пытаясь сфокусироваться на расплывающемся перед глазами интерьере. Священник очень ловко положил ему руку на затылок и заставил согнуться так, что лбом Радзинский упёрся в стекло лежащей на соседнем аналое иконы. — Кайся, давай, — скомандовал старец. — Всё вспоминай. Да не о жизни своей думай! А о грехах. Вслух не надо. Ну, давай: блудные грехи — ой-ой-ой… Ещё, ещё вспоминай. Нет не всё, не всё. Ещё забыл. Попроси хорошенько, чтобы грехи твои тебе показали…       Радзинский вдруг как-то очень чётко осознал, что такое грех. И что каяться нужно не в том, что в пустяшном разговоре перемывал косточки коллегам, а в ОСУЖДЕНИИ БЛИЖНЕГО. И не в том, что съел за пиршественным столом лишний кусок чего бы то ни было, а в ЧРЕВОУГОДИИ. И после этого осознания собственная личность как-то чётко вдруг перед внутренним взором структурировалась, и увидел Радзинский, что весь состоит из одних только грехов и греховных желаний. Слабые места свои увидел, все пути-дорожки привычные отследил и ужаснулся.       Оказывается, он настолько укоренился в неправильном образе жизни: ложных мотивах, ошибочных целях, неверных приоритетах, что практически в ста процентах случаев выбирал между чёрным и белым совсем не белое — так, серое иногда…       — Изменить свою жизнь ты должен пожелать, — наставлял его священник. — Молодец, хорошо… Перевернуться должен твой мир — чтоб под ногами земля, а над головою небо, а не вверх тормашками, как раньше. Не ищи в этом мире славы, денег — всё тлен. К одному только стремись — Духа Святаго стяжать. Вот Его приобретай всеми способами. Для этого живи. Умом пребывай всегда на Небе, сердцем — в молитве. Христа люби и никогда не ошибёшься. Только трезво к себе относись. Не ищи снов, видений. Считай, что ты их не достоин. Благодать смиренным даётся… Таким простым и ясным мир для Радзинского был, наверное, только в раннем детстве. Он волшебным образом стал сейчас беззаботным ребёнком. По-хорошему беззаботным. И путь свой ясно увидел. А всё остальное потеряло свой смысл и всю свою привлекательность…

***

      Литургию отслужили на рассвете. За алтарника был Аверин. Мама его пела на клиросе вместе с двумя старушками. Пение выходило не слишком стройным, но «Херувимскую» и «Милость мира» хор чудесным образом вытянул почти ангельскими голосами.       Аверин был единственным причастником, поэтому Евхаристия завершилась очень быстро.       Казалось бы — торжественный момент настал. Но Радзинский как будто находился уже не здесь и, что там происходило в данный момент с его телом, его волновало мало. Правда, он на всю жизнь запомнил розовые рассветные блики на дрожащей в купели воде.       Когда дело дошло до чтения Символа веры, Радзинский вдруг понял, что не задумывался до сих пор над чётким определением своей веры. «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца…» — разве нет? Верую. «И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия…» — так ведь? Так. «И в духа Святаго» — верую. «И жизни будущего века» — аминь? Аминь.       А затем Викентия Радзинского причастили. Трудно сказать, что он почувствовал — наверное, ПРИСУТСТВИЕ. Ощутил, что он теперь больше не один. Что он часть мистического тела Христова — маленький, но очень счастливый атом.       И возвращаться в Москву совсем не хотелось. Разве остался там — за деревенской околицей — прежний мир? Не может быть. Это был лишь сон. Интересный, правда, занимательный, но всего лишь сон.       Дорога вилась серой лентой навстречу. Только пейзаж почти не менялся: кусты, дома, деревья, козы, снова деревья, куры, дома — движется автомобиль или стоит на месте, ездит по кругу или несётся по прямой? Это станет ясно лишь в конце пути…