Книга о прошлом

      Заседание Учёного Совета — мероприятие не для слабаков. Директор, когда подписывал приказ о зачислении в штат института комсомольца, спортсмена и просто красавца Викентия Радзинского, строго спросил у него, чем в первую очередь должен обладать настоящий учёный. Радзинский наивно ответил, что беспристрастностью. На что директор захихикал и снисходительно сообщил, что учёный должен иметь каменную задницу — без этого никуда.       В десятый раз перемещая вес тела с правого бока на левый и тяжело вздыхая, Радзинский с тоской вспоминал это мудрое высказывание. Коллективная монография, где они с Мюнцером значились в числе авторов, успешно прошла обсуждение и была утверждена к печати, однако приходилось оставаться в зале до конца заседания. А всё потому, что Радзинский опоздал. И все места в непосредственной близости от выхода были уже заняты более предприимчивыми сотрудниками — каждый хотел иметь возможность незаметно покинуть ответственное мероприятие.       Зато первые пять рядов были абсолютно пусты. Только внушительная фигура Радзинского одиноко возвышалась среди обитых красным дерматином откидных кресел.       В повестке дня оставалось ещё два вопроса, что означало примерно часовое мучительное сидение под бдительным взором окаменевших от длительной неподвижности членов президиума. Загоруйко пытался утвердить новую тему. Ему справедливо указывали на скудость источниковой базы. Загоруйко не мог ответить на возражения по существу, поэтому перешёл на личности оппонентов. Тоска. Радзинский уже из последних сил мужественно боролся с дремотой, как вдруг ему стало совсем не до сна — его так тряхануло, что он сжал зубы и судорожно вцепился в потёртые деревянные подлокотники, чтобы не дёргаться и не привлекать к себе ненужного внимания.       Сердце сдавила смертельная тоска. Тревога не была беспредметной. Почти сразу Радзинский увидел средних лет мужчину, который показался ему смутно знакомым. Тот оживлённо беседовал с каким-то скользким типом в фирменных левайсовских джинсах. При виде этого субъекта интуиция просто завопила дурным голосом, призывая бежать от него побыстрее и подальше. А наивный незнакомец продолжал беззаботно трепаться и улыбаться при этом доверчиво и открыто.       Радзинский никогда до этого момента не тянул ниточки на расстоянии, но почему-то даже не усомнился, что сможет. Он потянул за зелёную и за жёлтую, заставив человека, за которым наблюдал, насторожиться и посмотреть на собеседника трезвым взглядом. Ещё минута и неизвестный протеже вдруг заторопился и стал прощаться со своим подозрительным знакомым. Тот забеспокоился, заговорил с удвоенным пылом, даже силой пытался удержать ускользающую из ловушки жертву, которая улыбалась теперь уже натянуто и кисло, и настойчиво вырывала свою руку из захвата. Незнакомцу удалось благополучно уйти. Радзинский выдохнул с облегчением и обмяк на сидении, бездумно созерцая аккуратно нацарапанные чернилами на спинке стоящего впереди кресла слова:

Я не делал зла людям. Я не нанёс вреда скоту. Я не творил ничего плохого. Я не был причиной слёз. Я не отнимал молоко у детей… Я чист! Я чист! Я чист! Я чист!

      Видимо, чья-то психика не выдержала давления сугубо научной атмосферы высокого собрания, и несчастный вспомнил о смерти. Может быть, даже почуял её приближение, раз уж воззвал к владыке Осирису.       — Заседание Учёного Совета объявляю закрытым, — торжественно провозгласил председатель. — Это наша последняя встреча перед каникулами. Желаю всем хорошо отдохнуть.

***

      Кто сказал, что Маленький Принц, который заблудился в пустыне, и Маленький Принц, который выжил после укуса ядовитой змеи — одно и то же беззащитное существо? Аверин, когда не хандрил и не витал в облаках, говорил и действовал очень решительно и жёстко. Вот и сейчас, сверкая сталью во взоре, он без какого-либо сочувствия хладнокровно информировал Радзинского:       — Я тоже чувствую каждого, Викентий. И Фархада Наримановича, и Эльгиза, и этого твоего товарища — Олега, кажется?       Радзинский нахмурился:       — Не понял. Причём тут Покровский?       — А он тоже наш. Думаешь, почему вы с ним столько лет — не разлей вода?       — Занятно… А меня?       — О! — Аверинская улыбка приобрела саркастический оттенок. — Я чувствую каждое твоё душевное движение, Викентий. А уж когда дело касается моей персоны… Глядите-ка, мы, оказывается, краснеть умеем! — звонко расхохотался ехидный аспирант.       — Коль… — сурово начал Радзинский, от волнения откусывая сразу половину мятного пряника. Но Аверин не позволил ему оправдаться:       — Не тушуйся, Викентий, — томно вздохнул аспирант, подпирая голову кулаком. Теперь он выглядел как замечтавшаяся девица. — Так приятно чувствовать, что тебя любят… — Здесь Аверин не выдержал роли и снова залился смехом, роняя голову на стол и прикрывая её сверху руками. Когда он выпрямился снова, щёки его пылали жизнерадостным румянцем. — Прости, Викентий! — прижимая руки к груди и безудержно хохоча, воскликнул он. — Прости — я не со зла. Но ты не представляешь себе, как твои кавказские друзья своими подколками на эту тему меня замучили! Фархад Нариманович всё не уставал восхищаться жаром твоего сердца и уверял, что твоя горячая любовь ко мне, позволила перескочить тебе сразу через несколько ступеней духовного посвящения. Что ты, вообще, редкий экземпляр в этом отношении и они будут рассказывать о тебе своим ученикам ещё долгие годы и слагать о твоей самоотверженности песни, которые переживут столетия…       Радзинский внимал этим откровениям со скептической ухмылкой, но почему-то не злился совершенно. Он помнил, что Тигран Галеви, наблюдая, как хлопочет Эльгиз вокруг своего учителя — усаживает его в машину, чтобы отвезти обратно в Шеки — пропел ехидно, кивая в сторону «Фарика»: «Он успешно составляет конкуренцию собственной дочери». Радзинский тогда вежливо поинтересовался в ответ: «Скажите, Вас часто бьют за слишком длинный язык?». Но Галеви только расхохотался. Так что Радзинский прекрасно представлял себе, сколько сарказма источают оба старца — что Галеви, что Харази.       — А где ты, вообще, пропадал несколько дней в такой чудесной компании? — не выдержал Радзинский. До сих пор он не решался об этом спрашивать. Всё ждал, что Аверин сам расскажет.       — Ну-у… — Николай поднял глаза к потолку, изображая напряжённую работу мысли. — Мы ездили в горы, — глубокомысленно изрёк он, наконец. — Мне представили самых лучших учеников… Я даже лиц их не видел — дело было ночью. Но я их запомнил и если надо будет — узнаю. Они показывали то, что умеют. Демонстрировали мне свои техники и свои возможности. Надо сказать, впечатляет, м-да… Потом мне предложили самому попробовать исполнить вращение дервишей. — Николай подавился смешком. — Они не знали, конечно, что мой отец живо интересовался суфийскими танцами, и мне в своё время пришлось немало покружиться. Хотя, они много чего ещё не знали… — ну, не суть! Так вот. Я начал вращаться и успешно проделывал это в течение нескольких часов, поскольку практически сразу впал в глубокий транс. Наконец, гостеприимные хозяева сообразили, что я давно уже благополучно отчалил с этого света на тот (это было незабываемое путешествие — потом как-нибудь расскажу). Вот, собственно, и всё. — Аспирант, лучезарно улыбаясь, склонил голову набок. — Оставшееся время они меня оттуда доставали, а потом почли за благо вернуть меня обратно — туда, где взяли, — бодро закончил Николай. И полюбопытствовал, — Скажи, Галеви ведь не сразу после моего отъезда появился? — Радзинский поразмыслил и задумчиво кивнул. — Ну вот — они боялись, что ты почувствуешь, что со мной что-то не так, и помчишься на помощь. Вот он тебя и пас, пока я не вернулся.       Наверное, на лице Радзинского отразились слишком зверские и кровожадные мысли, потому что аспирант испугался и поспешно встал из-за стола, шагнув товарищу навстречу. Он обхватил львообразную голову Радзинского обеими руками и крепко прижал к своей груди.       — Викентий, знал бы ты, как я тебе благодарен, — целуя Радзинского в макушку и приглаживая жёсткие завитки его волос, растроганно проговорил Николай. — Я так устал в полной боевой готовности жить, с мечом спать, как самурай. И вздрагивать от каждого шороха. С тобой я, в кои-то веки, больше НЕ БОЮСЬ. — Аверин подтянул поближе свою табуретку и уселся бок о бок с Радзинским. — Про Линаса Эльгиз ерунду сказал — извини, конечно, — вдохновенно затараторил он, возвращаясь неожиданно к той теме, с которой начался их разговор. — Они все так благодушно настроены: мол, мальчик сбился с пути, но это естественный процесс… Чушь. Нет у него больше благословения. Поэтому и позволили тебе от общей связки его отрезать. А всех его людей передали тебе. Я тебе не завидую, Кеш. Они проблемные все. Может, тебя и избавят от обязанности о них заботиться. Я не знаю. Но пока ты должен за ними присматривать. И тебе ещё не раз придётся их из разных переделок вытаскивать. Как сегодня.       — Я всё равно с ним поквитаюсь, — ровным тоном сообщил Радзинский, когда нашёл, наконец, возможность вставить в аверинскую речь своё слово. И пояснил, — с Эльгизом.       Аверин несколько секунд растерянно хлопал ресницами, но потом прыснул со смеху:       — Как же мне повезло с тобой, Викентий! Как же НАМ ВСЕМ с тобой повезло!..

***

      — Коль, почему история? — не удержался от вопроса Радзинский. Он с грохотом и звоном передвинул каретку печатной машинки и в несколько ударов по клавишам закончил предложение.       Аверин, прищурившись, пытался в этот момент разобрать собственную правку, которую внёс в текст диссертации, поэтому ответил не сразу. Он опустил помятые исчёрканные листки и, отвернувшись от окна, некоторое время непонимающе глядел на Радзинского.       — А! — сообразил он, наконец. — Это же очевидно. — Николай отложил рукопись, неспешно прошёлся по мягкому ковру и сел в кресло. — Скажи мне, Викентий, почему Библия написана в виде исторического повествования?       — Почему? — Радзинский повернулся вслед за Николаем и облокотился небрежно на спинку довоенного крепкого стула, на котором ещё дед его сидел за этим самым письменным столом.       — Это ты мне скажи!       — Нет уж, ты скажи, — ухмыльнулся Радзинский.       –Ла-а-адно, — насмешливо протянул аспирант, откидываясь на спинку кресла. Светлые пряди его волос живописно разметались по тёмной обивке. — Исторические события, не структурированные при помощи какой-либо концепции, остаются просто любопытными фактами, — начал он нейтральным лекторским тоном, закрывая глаза. — Историк, приступая к изложению накопленного материала, обязательно руководствуется какой-либо идеей: всеобщего прогресса, спасения (в религиозном смысле), превосходства одних народов перед другими (европоцентризм, например). Философия, общественная мысль всегда оказывали огромное влияние на историю. Позитивизм стимулировал развитие этнографии и, как следствие, интерес к истории первобытного общества, а марксизм привлёк внимание учёных к экономической истории… Но никуда не деться от того факта, что представление об истории, как о процессе, имеющем начало и конец, берёт начало в христианской традиции, что история, как наука, могла вырасти только на христианской почве. Ничего подобного этой «историчности» библейского сознания мы не встретим ни у греков, ни у римлян, ни у индусов, ни у египтян. «Историчность», сосредоточенность христианства на истории объясняет тот факт, что вся общественная мысль России XIX столетия, выросшая из христианской культуры, насквозь историософична…       — Николай Николаевич, — деликатно кашлянул озадаченный слушатель. — Можно вопрос?       — Да, Радзинский. Спрашивайте, — распахивая глаза, любезно улыбнулся Аверин.       — Любая идеология начинает с того, что пишет свою историю, в нужном для себя ключе перетолковывает и выстраивает в определённом порядке исторические факты. Правильно?       — Верно, Викентий, — одобрительно кивнул преподаватель. — Продолжайте.       — Продолжаю. Объективная история существует, вообще? И как до неё добраться?       — Ты попал в самую точку, Викентий. — Аверин неожиданно вскочил и принялся взволнованно ходить взад-вперёд по кабинету. — Вот ты говоришь, что читал Андреева. Не знаю, помнишь ты или нет, но о Николае II он пишет совершенно в русле современной ему либеральной историографии: мол, Николай кровавый, слабый царь — и т.д. и т.п. При этом наследника он справедливо превозносит. Но. Мне как-то довелось пересечься с его женой — или вдовой правильней сказать? Неважно. Я был тогда ещё подростком, но я запомнил. Она рассказывала, что пришла как-то домой, а Даниил Андреев в слезах. Она бросилась расспрашивать его — что случилось. И он ответил: «Если бы ты знала, какую жертву принёс последний русский царь!». Вот это ЗНАНИЕ. И оно может быть получено только посредством ОТКРОВЕНИЯ. Андреев дорос до того уровня, когда мог получать знание непосредственно из источника. А мы не доросли, поэтому можем только верить или не верить ему.       — С ума сойти! — обескуражено воскликнул Радзинский. — Не думал, что Андреев может ошибаться.       — Кешенька, человек, к сожалению, инструмент несовершенный. Поэтому настоящее знание всегда должно подтверждаться из разных источников — достоверных источников. А так и Серафим Саровский преподобный признавался: «Когда говорю от себя, ошибаюсь». ОТ СЕБЯ — понимаешь? Поэтому не надо МНЕ верить. Не надо слепо Пете, Васе доверять. Расти и всё сам узнаешь. В этом и соль духовного делания — не надо ВЕРИТЬ. Проверь. Делай — и сам убедишься так это или не так.       Аверин выдохнул и, добравшись до кресла, рухнул в его объятия как подкошенный.       — Коленька, — с умилением просюсюкал Радзинский. — Я когда тебя слушаю, просто в экстаз впадаю. И мне хочется тебе как языческому божеству поклоняться: швырять в тебя цветочными гирляндами и фимиамом тебя окуривать. Ты случайно не реинкарнация какого-нибудь индуистского святого? А?       — Я самого себя реинкарнация, — тихо засмеялся аспирант. — Устраивает? И потом — никто, кроме тебя, от моих речей в экстаз не впадает.       — О-о-о! — многозначительно протянул Радзинский. — Ты не представляешь себе, Колюня, сколько людей в скором времени будет тебя любить! А на данный момент мне плевать, разделяет кто-нибудь мои светлые чувства к тебе или нет.       — Ты… странный, — Аверин с тихим смешком покачал головой.       — Ничего я не странный. Я переживаю за этот мир, — страстно воскликнул Радзинский. — И знаю, что ты — один из тех, кто может ему помочь.       — Кеш, не пугай меня! — не выдержал и расхохотался аспирант. — Пойдём лучше на кухню — мне нравится смотреть, как ты готовишь.       — Ещё бы тебе и есть приготовленное нравилось, — проворчал Радзинский. — И когда ты хоть немного поправишься?       — Викентий! Ты же собрался меня на руках носить! Так что чем меньше я буду весить, тем для тебя же лучше.       — Логично. Как всегда. Но съесть мою стряпню тебе всё же придётся. Потому что я пирог испеку. Ты не сможешь устоять.       — Перед тобой невозможно устоять — это точно, — сотрясаясь от беззвучного смеха, согласно закивал Николай. — Так что я капитулирую заранее. И прошу снисхождения. — Снисхождения прошу я. Коля. Или помоги мне туда, где ты, вскарабкаться…