Книга о прошлом

      — Кеш, ты должен попросить Мюнцера, чтобы он взял тебя в ученики, — спотыкаясь на тёмной лестнице, горячо шептал Николай. — Ты должен изучать Ветхий Завет в оригинале.       — А ты? — Радзинский придерживал аспиранта за локоть и следил больше за тем, чтобы тот не упал, чем за его словами.       — А я языка не знаю! — взорвался Аверин. — В отличие от тебя! — Они остановились на площадке между этажами — две серые тени в чёрных сумерках: одна исполинская, в которой угадывался широкий разворот плеч и очертания роскошной шевелюры, и вторая — лёгкая, словно одним мазком кисти исполненная, светлеющая в темноте белобрысой макушкой. — Ты должен попросить. Сам он тебе никогда не предложит. Понимаешь? — Аверин гневно сверкал своим серыми глазами. — Это обязательное условие.       — Понял, Коля. Сделаю, — успокаивающим тоном заверил Радзинский.       — То-то же. — Аверин развернулся и двинулся покорять последний лестничный пролёт. — Разумеется, ты не станешь членом их группы. Мюнцер будет заниматься с тобой отдельно. Это будет чистая текстология с элементами экзегезы в духе каббалистического знания. Будешь у нас широким специалистом. — Он остановился перед нужной дверью и ткнул Радзинского в бок. — Неужели тебе самому не интересно? Почему я должен тебя уговаривать?       — Коль, я честно не знаю, чего ты меня уговариваешь, — ухмыльнулся Радзинский, нажимая на кнопку звонка. — Я ведь давно уже согласился.       — Чудесно. А на звонок ты чего жмёшь? Если на всей улице нету света…       — Простите, Ваше Высочество. Оплошал. Зело туп. Вельми, понеже…       — Стучи, давай! Балагур…       Тяжёлый кулак Радзинского загрохотал по двери.       — Тише, тише! Уже открываю, — практически сразу раздался приглушённый голос Мюнцера.       Исаак Израилевич возник на пороге озарённый золотистым трепетным светом стеариновой свечи.       — Милости просим — Николай Николаевич, Викентий Сигизмундович. — Он церемонно раскланялся. — Все уже собрались и с нетерпением вас ждут.       Мистический мрак расступился перед несущим свечу Мюнцером — тени заметались по прихожей, когда он поднял бронзовый подсвечник над головой.       За дверью гостиной россыпь золотых огоньков окрасила ночную тьму тёплыми бархатными тонами. Коньяк и мёд разлились по всем деревянным поверхностям, так что мебель хотелось лизнуть, искупаться в этих чайных оттенках. Комната казалась живой, словно ожившая андерсоновская сказка. В такой душевной атмосфере можно было только таинственно шептать, делиться секретами и с замиранием сердца слушать удивительные истории. Может, поэтому сидевшие за столом члены мюнцеровского кружка не разговаривали в полный голос, а шушукались оживлённо, пока Исаак Израилевич, по-прежнему державший подсвечник над головой, не привлёк их внимание, сказав негромко:       — Друзья! Сегодня у нас необычное занятие. Эта ночь войдёт в историю — НАШУ историю. Сегодня мы — робкий и скромный ручеёк — вольёмся в мощный поток, который понесёт нас в Океан. Каждый из нас начал когда-то свой путь, обуреваемый духовной жаждой. Каждый на собственном горьком опыте убедился, как мало у нас единомышленников — даже среди единоверцев. Так не должны ли мы считать братьями тех, кто, подобно нам, ищет Творца, но зовёт Его на своём языке, идёт к Нему другим маршрутом? Не ИХ ли мы должны в первую очередь называть своими братьями? Вероисповедные перегородки до Неба не доходят — нам ли этого не знать?       Все притихли. Даже потрескивание свечей в этой тишине стало казаться громким звуком.       Тут Аверин вышел из-за спины Мюнцера и без лишних слов принялся за дело. Он сел на пустующий стул и положил руки на столешницу ладонями вверх. Губы Николая беззвучно шевелились, голова клонилась всё ниже, и ниже…       Радзинский вдруг вспомнил, как Эльгиз сказал ему, что Николай проводник. Тогда он решил, что аспирант — его личное счастье, ЕГО проводник. Теперь же Радзинский окончательно осознал: Аверин своим присутствием воздействует на всех. Он вибрирует на такой высокой частоте, что рядом с ним любой — либо испытывает жуткий дискомфорт и тоску от внезапно приключившегося томления духа, либо переживает незабываемые моменты просветления сознания и мистического восторга. Но никто не влюбляется из-за этого в аспиранта. Потому что никто не обращает внимания на привратника, встретившего его у порога и любезно распахнувшего перед ним дверь. Каждый занят в этот момент созерцанием открывшегося ему великолепия.       Вот как сейчас — когда они оказались в таком ослепительно прекрасном месте, что все земные краски сразу и навсегда потускнели в сознании перед этой красотой. У Радзинского появилось стойкое ощущение, что до сих пор он видел жизнь только через сильно запылённое маленькое окошко. Потому что каждый резной листок того огромного неохватного дуба, под сенью которого он вдруг оказался, нёс на себе печать совершенства, был полон жизни.       Радзинскому показалось, что он точно знает, что это за дерево. Что это тот самый дуб, под которым смеялась девяностолетняя Сара, услышав от Единого в Трёх Лицах, что через год она родит сына.       Радзинский гладил шершавую кору, даже прислонился к ней лбом, вдыхая тёплый древесный аромат. Ему так хотелось услышать и о себе что-нибудь существенное — совсем коротко, в двух словах. Что-нибудь, что определило бы его жизненную задачу.       И услышал. И тоже засмеялся. Потому что был счастлив это узнать.       Солнечный свет, насквозь просвечивающий листву, вдруг сделался ярче, затем стал просто ослепительным, а потом поглотил Радзинского полностью…       Погружённая во мрак мюнцеровская гостиная наполнилась звуками, которые обычно производят пробуждающиеся люди. Все разминали затёкшие руки и ноги, оглядывались с недоумением. И тут вспыхнул электрический свет: зажглась люстра под потолком — причём все шесть лампочек сразу — загорелись настенные бра над диваном, засветился высокий торшер рядом с креслом. Все недовольно застонали, прикрывая глаза, а потом засмеялись — уж очень у всех был помятый и заспанный вид.

***

      Была уже глухая ночь, когда они вышли от Мюнцера, но аспирант упросил-таки Радзинского немного прогуляться.       — Кешенька, ну, пожалуйста. Ну, хотя бы до следующей станции… — умоляюще шептал он, когда они направились к метро.       Короткий летний дождик прибил пыль. Всё сверкало, блестело, переливалось в свете фонарей. Дышалось так легко и свободно. Радзинский сдался. И порадовался про себя, что машина в ремонте. Ведь аспиранта определённо надо выгуливать — он оказался тот ещё домосед. А здесь — сам попросил…       — Значит, каждый услышал своё? — уточнил Радзинский, со снисходительной усмешкой наблюдая, как Аверин балансирует на высоком бордюре. — А ты?       — А я смотрел, как ты обнимался с деревом. — Аверин дошёл до конца бордюрного камня и спрыгнул. — И всё слышал. И мне пришлось сразу закрыть эту информацию, потому что любопытных, Кешенька, вокруг мо-о-оре… — Аверин раскинул руки и вдохнул глубоко. Но потом сразу поёжился и поплотнее запахнул свою лёгкую бежевую куртку.       Радзинский хмыкнул и скинул пиджак. Набросил его на плечи изумлённому аспиранту.       — Ты замёрзнешь… — нерешительно начал было Николай, придерживая, тем не менее, тонко пахнущий несоветским парфюмом пиджак на груди — тот норовил соскользнуть под собственной тяжестью на мокрый асфальт. Но Радзинский только хохотнул в ответ:       — Не суди о других по себе, Аверин. — Он повёл плечами, разминаясь, и вдруг упал вперёд, принимая упор лёжа, и отжался — сперва на одной руке, заложив вторую за спину, затем точно так же на другой. Надо признаться, получилось у него это легко и эффектно. Но аспирант почему-то следил за ним со скептической полуулыбкой.       — А я, значит, хлюпик?       — Коленька, но я же этого не говорил! — ласково заверил его Радзинский, поднимаясь и оттирая ладони платком.       — Но подумал? — Аверин вдруг решительно скинул пиджак и сунул его в руки хозяину. А затем, мило улыбаясь, ловко вытянул небрежно свисающий из брючного кармана Радзинского галстук. — Вообще-то ты прав, — рассуждал он, привязывая один конец галстука к ветке дерева, а второй — просто кладя на спинку покосившейся лавочки. — Я, действительно, хлюпик. Но в этом есть свои плюсы. — Аверин сбросил ботинки и стал ногами на сиденье. — Например, можно попробовать полетать, — пробормотал он себе под нос, забираясь на спинку и придерживаясь рукой за ствол дерева.       Аспирант глубоко вдохнул, на мгновение прикрывая глаза, и медленно выдохнул. Осторожно, словно пробуя ногой ледяную воду, ступил на галстук — тот даже не дрогнул — затем так же аккуратно поставил на импровизированный канат вторую ногу, выпрямился и опустил руку, которой до сих пор держался за дерево. Непривязанный к лавочке конец галстука продолжал спокойно лежать на спинке, словно не испытывал никакой нагрузки.       Радзинский таращился на парящего, по сути, в воздухе аспиранта и боялся даже дыхнуть. Наконец, нервы его не выдержали, он сгрёб Аверина в охапку и поставил его на скамейку. Вес у аспиранта, определённо, был — средний такой вес молодого барашка, но всё же!       — Ты… ты просто феномен, Коль! — Радзинский судорожно сглотнул и задышал, наконец, нормально.       — А толку? — спокойно отозвался Аверин, садясь на скамейку и надевая ботинки. — Я же не ниндзя…       — Коль, а это…       — Это цигун. Но вообще-то, должен тебе сказать, подобные способности — побочный эффект духовного развития. В частности левитация или способность ходить по воде — это результат развития сердечного центра. В литературе описаны случаи, когда люди, сами того не замечая, поднимались в воздух во время молитвы. — Аверин покончил с завязыванием шнурков, разогнулся и встал, притопывая каблуками, чтобы проверить, хорошо ли сели ботинки. — А пиджак надень, — посоветовал он, заметив, что тот всё ещё висит у Радзинского на сгибе локтя. — А то ты уже дрожишь, как я погляжу.       Радзинского, и правда, немного от нервов потряхивало. Поэтому он вежливо рассмеялся и пиджак послушно натянул.       — Побочный эффект? Ты серьёзно? — аккуратно уточнил он, двинувшись за Авериным прочь со двора, который послужил ареной для их своеобразного состязания.       — Именно, Кеша, — подтвердил аспирант. — Поэтому глупо тратить свою жизнь на приобретение сверхспособностей. Нужно просто шаг за шагом идти по духовному пути и добросовестно делать своё дело. И всё приложится. — Аверин вдруг резко затормозил и воскликнул, драматически всплескивая руками, — Эй! А галстук-то!.. — И залился тихим смехом, глядя, как Радзинский, чертыхаясь, бросился обратно во двор. Галстук был итальянский. Очень красивый. И обоим нравился.

***

      Такого Радзинский не ожидал. Вернуться домой и услышать доносящиеся из кухни голоса и смех. Конечно, он сам настаивал, мол, чувствуй себя, Коленька, как дома. Но принимать гостей в его отсутствие? Это Радзинского покоробило.       Тихонько, чтобы не звякнули, опуская на полированную тумбочку ключи, Радзинский изо всех сил старался дышать ровно и заранее доброжелательно улыбаться, чтобы поднявшийся со дна душевного мутный осадок поскорее улёгся обратно. И тут понял, что ботинки знакомые. Что в прихожей стоят Олега Покровского ботинки.       Радзинский уткнулся лицом в висевшую на вешалке одежду, окунаясь в привычные запахи, и беззвучно затрясся от истерического смеха. Идиот. И когда успел превратиться в старого брюзжащего маразматика? Всё-таки, когда начинаешь с кем-то жить под одной крышей, узнаёшь о себе много нового — нелицеприятного в основном. И благостное представление о себе, как об образце великодушия и человеколюбия улетучивается моментально.       Радзинский сам удивился, что может ступать так легко, как балерина, но он, действительно, сумел появиться на пороге кухни совершенно для своих гостей неожиданно. И даже не сразу был замечен.       Олег сидел на своём обычном месте, спиной к двери и оживлённо рассказывал:       — Под окном никого нет. Я думаю, может, «белочка» посетила и супругу этого алкаша? Нет. Выглядит вполне адекватно…       Радзинский знал эту историю — про алкоголика, который, будучи сильно подшофе, вышел с третьего этажа в окно, отряхнулся и отправился по своим таинственным делам. Пока приехавшая бригада «Скорой помощи», куда входил и Олег, лихорадочно разыскивала труп бедняги или хотя бы покалеченное тело, тот оказался в вытрезвителе. А поскольку территория, располагавшаяся через дорогу, находилась в ведении другого отделения милиции, складывалось впечатление, что человек просто растворился в воздухе. Ибо родное для жертвы зелёного змия отделение ничего о его местонахождении сообщить не могло. Соль истории была в том, что любитель выпить не получил даже царапины — так, ногу слегка вывихнул…       Аверин сидел у окна, подперев голову кулаком, и внимательно слушал. Видно было, что он очень устал. И даже чай стоял перед ним нетронутым. Возможно, гость оторвал аспиранта от какого-то важного занятия, к которому тот мечтает вернуться.       — Кеша! — Аверин аж подскочил от радости, заметив в дверях Радзинского. — Твой друг тебя уже заждался! — с явным укором воскликнул он. — Олег Иванович принёс пирог, который испекла его мама, — отчитался он, указывая на прикрытое салфеткой блюдо.       «Олег Иванович? Кхе-хе-хе…». Радзинский только сейчас понял, каким безнадёжно взрослым со своей ультракороткой стрижкой и выбритыми до синевы щеками выглядит его друг рядом с юным аспирантом.       — Чем обязан? — любезно поинтересовался Радзинский, внимательно глядя на Покровского. Он не подал Олегу руки. Просто прошёл в кухню и сел за стол. Машинально отмерил две ложки сахара и принялся бездумно помешивать чай, заботливо налитый ему аспирантом.       — Волнуюсь, — обезоруживающе честно признался друг детства. — А тут такой повод… — Он показал на пирог.       — Успокоился?       — Почти.       — Почти?! — Радзинскому очень хотелось заорать и швырнуть Покровскому в лицо свою чашку. Потому что он вспомнил вдруг малоприятные события недавнего прошлого. И подзабытые уже эмоции сразу накрыли лавиной. — Коль, спасибо, что развлёк Олега Ивановича, — сдержанно произнёс он. — Ты иди. Нам с ним поговорить надо.       Аверин, который поднялся уже из-за стола, застыл на мгновенье и бросил на Радзинского озабоченный взгляд. Посмотрел задумчиво на Покровского… Но потом всё-таки кивнул и вышел.       Радзинский уже набрал воздуху, чтобы выдать Олегу гневную тираду, но тот вдруг наклонился через стол, схватил друга за руку и зашептал горячо:       — Кеша, прости. Прости, пожалуйста. Я же не знал…       — Чего ты не знал?! — рявкнул было Радзинский. Покосился в сторону двери и резко сбавил тон. — Чего ты не знал? — повторил он, скрипя зубами.       — Я тут поговорил с ним — недолго, полчасика всего — но я тебя теперь понимаю, Кеш, — ответственно заверил Покровский.       — Да ты что?! — восхитился Радзинский. — А конкретнее? — Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.       — Ну… Когда он говорит, я всё понимаю — в его присутствии всё понимаю, — возбуждённо затараторил Покровский. — Даже то, что слышал уже миллион раз — даже это становится вдруг ясно, а до того всё мимо проходило, как будто и слышишь и не можешь вникнуть в суть.       — Ага… — глубокомысленно изрёк Радзинский. — Ну, и?..       — Он сказал, что я своим делом занимаюсь. И что у меня есть способности — ну, к лечению… Я хочу ему одну книжку показать — про массаж. Можно я вечером снова зайду? Или завтра?       Радзинский смотрел в кристально чистые глаза товарища и видел, что тот искренне не чувствует за собой никакой вины, поэтому выяснять с ним отношения бессмысленно.       — Если бы речь шла не о мальчике, а о девочке, я бы решил, что ты влюбился, — ехидно пропел Радзинский. И добавил мстительно, — Интересно, что ты будешь делать, когда у тебя закончатся весомые поводы таскаться ко мне каждый день? С фантазией-то, как я понимаю, у тебя не очень…       — Что-нибудь придумаю, Кеш, — улыбнулся Покровский. И стало ясно — он что-нибудь обязательно придумает…