Глава 41. Защита
21 марта 2017 г., 12:33
— Чижик-пыжик, где ты был? / У Катюши кофе пил / С булкой, с маслом, с молоком / И с копчёным языком… — с выражением декламировал Радзинский, застёгивая на крохотной катюшиной ножке белую туфельку.
— А патём, патём, патём / Дяй катю я в гьяз хвастём, — прилежно продолжила Катюша, не сводя с дяди Кеши сияющего взгляда.
— Поднял крылья, клюнул пса и умчался в небеса! — торжествующе закончил Радзинский.
— Что за хулиганские стихи? — раздражённо поинтересовался Николай. Он никак не мог застегнуть манжеты: петли на новой рубашке были слишком тугими, а маленькая пуговка предательски выскальзывала из пальцев.
— Стыдно, Николай Николаевич — без пяти минут кандидат наук, а не знаете стихотворения про Чижика-пыжика…
— Кеша! Ради Бога! Не надо каждую секунду мне напоминать!!! — От яростной аверинской жестикуляции расстёгнутые рукава взметнулись белыми крыльями, обнажая его руки до локтя.
— Тихо-тихо-тихо-тихо… — Радзинский поспешно снял ребёнка с комода и усадил в кресло. — Сиди здесь, — строго велел он девочке. Катюша радостно кивнула своей белокурой головкой и по-аверински лучезарно сверкнула широкой улыбкой — она была безумно похожа на своего отца. — Катюшу мы одели, — серьёзно сказал ей Радзинский. — Теперь будем папу одевать.
Аверин вскинулся возмущённо, но стиснул зубы и промолчал. Он неохотно вытянулся по стойке «смирно», отдаваясь в умелые руки Радзинского.
Тот моментально всё застегнул, завязал, поправил. Отошёл на шаг, любуясь результатом: всё-таки не зря он очаровывал продавщицу в «Берёзке», не зря платил тому еврею, чтоб как надо укоротил рукава и подогнал пиджак по фигуре.
— Ты в этом костюме прямо конфетка, Коль, — удовлетворённо констатировал Радзинский. — Так бы и съел! — он с жаром поцеловал свои пальцы.
Аверин просто побелел от ярости:
— Неужели нельзя хоть минутку побыть серьёзным?! Неужели…
— Перестань психовать. — Радзинский сочувственно приобнял аспиранта за плечи и немного встряхнул. — Защита — это всего лишь формальность…
Аверин упрямо мотнул головой и сделал шаг назад, сбрасывая руку Радзинского.
— Кеша. Пожалуйста. Просто не разговаривай со мной. Ладно?
Радзинский покорно вздохнул и жестами показал, что закрывает свой рот на замок. По себе знал: что бы ни говорили окружающие — идти на защиту страшно. Поэтому он молча подхватил Катюшу, сел на кровать, устроив малышку у себя на коленях, и похлопал рукой по покрывалу, приглашая Аверина сесть рядом.
Катюша сразу же потянулась к Николаю.
— Папа кьясивый, — звонко сообщила она, отколупывая пуговицу на его пиджаке.
Аверин аккуратно перехватил её шаловливую ручку и чмокнул пухлые пальчики.
— Папа полумёртвый от ужаса, — с тоской ответил он. — И хватит повторять всякие глупости за дядей Кешей.
Радзинский вопросительно поднял брови.
— Что?! — возмутился Аверин. — Можно подумать, ты когда-нибудь говоришь, вот, Катюша, посмотри, какой у нас папа умный! Только и слышно: «Смотри, какой папа красивый. Смотри, какой он красивый»!..
***
— Боже, какой ангелочек! — сюсюкала над Катюшей пожилая византинистка Липатова, пока председатель диссовета зачитывал отзыв ведущей организации. — А какое платьице! Прелесть… Это нарядное кремовое платье в мелкий голубой цветочек Радзинский купил по очень удачному случаю. Особенно ему приглянулись белые вязаные кружева, которыми были оторочены нижняя юбка, рукав фонариком и воротничок — с этими кружавчиками Катюша выглядела просто принцессой. Аверин, правда, пришёл в ужас от его покупки. Он не понимал, как можно потратить такую огромную сумму на тряпку, которая через год станет ребёнку мала. Зато Радзинский понимал. И теперь, поправляя малышке завязанный сзади пышным бантом пояс, он ухмылялся про себя, позволяя облепившим его престарелым учёным дамам любоваться кукольной внешностью дочери «нашего сегодняшнего соискателя». Катюша отлично справлялась с ролью: от тётенек не шарахалась, радостно скалила свои белые зубки, очаровательно хлопала длинными ресницами и позволяла чужим рукам трогать свои льняные локоны. — А где же наша мама? В ответ на этот давно ожидаемый вопрос Радзинский в чёрных красках расписал, какой змеёй оказалась эта самая «мама»: год назад бросила ребёнка и сбежала с любовником в Штаты. — Ужас! — ахали дамы и кидали сочувственные взгляды на хрупкого аспиранта, сдержанно вещающего с кафедры заготовленную заранее речь. — Надо поговорить с Мишей, — озабоченно говорила соседке Варвара Липатова. — Пусть возьмёт мальчика в наш сектор. Умненький ведь мальчик и работа у него хорошая… «Женщины правят миром», — ухмылялся Радзинский, прекрасно осведомлённый о том, что «Миша» — это ни кто иной, как директор института. А дамы сразу дружно заинтересовались тем, что говорит Аверин. Они переглядывались и одобрительно кивали головами, с интересом изучая аспиранта, который, как на грех, выглядел таким беззащитным, что о нём хотелось заботиться: с трогательной чёлочкой, в ладно сидящем костюмчике и такой серьёзный! Аверин, как только ступил на кафедру, совершенно преобразился. Словно переключился на другой режим. Он чётко и ясно говорил без бумажки, с достоинством отвечал на вопросы, выглядел заинтересованным и заражал своей увлечённостью членов диссовета. Многие прекратили обмахиваться аверинским авторефератом и внимательно слушали диссертанта, забыв о редкой для мая месяца жаре. Окна в аудитории были открыты настежь. За ними, распространяя вокруг одуряющий аромат, покачивались пышные соцветия сирени, щебетали на разные лады птицы, но втянувшиеся в дискуссию люди не замечали всей этой красоты. Обсуждение научной проблемы незаметно переместило их в иное пространство, где внешние факторы не играли никакой роли. Дискуссия затягивалась. Просто из-за того, что соискатель всем понравился, и его никак не хотели отпускать. Измученный аспирант дежурно улыбался онемевшими уже губами, но продолжал твёрдо и со знанием дела отвечать на каверзные вопросы доброжелательных и не очень членов Совета. Впрочем, последних быстро нейтрализовывали активные и разговорчивые дамы, которые явно приняли Аверина под своё крыло и теперь не собирались давать в обиду своего нового любимца. Когда Аверин спустился, наконец, с кафедры и на негнущихся ногах вышел в коридор, поскольку соискателю не полагалось присутствовать при голосовании, Радзинский с одуревшей от жары и обилия впечатлений Катюшей на руках выскочил следом. — Молодец, Коль. Всё будет хорошо, — шепнул он, усаживаясь рядом с Николаем на диванчик, куда Аверин рухнул, как подкошенный. — Надеюсь, — устало закрывая глаза, пробормотал аспирант. — Во всяком случае, я вижу розовые вспышки. И пока на кафедре стоял, тоже всё время видел. — А я вижу число, — хмыкнул Радзинский. — Похоже, ты защитился единогласно. — Что за представление ты там устроил? — недовольно поинтересовался Николай, безвольной куклой обмякнув на сидении. — О чём ты? — изобразил недоумение Радзинский. — Ты прекрасно знаешь, о чём, — нахмурился Николай. — Думаешь, все с чистыми помыслами на ребёнка глядят? Кто-то позавидовал, кто-то свою грязь случайно оставил — ты же всем позволял её трогать! А если бы я не имел возможности это видеть и не мог её почистить?! — Писать, — с тревогой сообщила вдруг о своей проблеме Катюша. И Радзинский, воспользовавшись этим удачным поводом, сразу подхватился и поспешил в сторону институтского туалета. Потому что Аверин был тысячу раз прав, и возразить ему на это было нечего.***
Вычурные кружевные гнёздышки в конфетной коробке пустели стремительно. Аверин машинально откусывал очередную шоколадную розочку и запивал её шампанским. Он так перенервничал, что аппетит пропал напрочь. А конфеты — это вроде как не еда. К бокалу же с шампанским приходилось прикладываться постоянно, отвечая на многочисленные поздравительные тосты. Острые аверинские скулы горели нездоровым румянцем, а его серые глаза блестели как стеклянные. Он вымученно улыбался и кивал, кивал, кивал: директору, который, наклонившись поближе, наказывал завтра же принести в отдел кадров документы, своим новым коллегам, витиевато разглагольствующим о важности преемственности поколений в науке, дамам из теперь уже своего сектора, игриво желающим счастья в личной жизни. Николай кивал и не понимал, почему Радзинский его бросил — оставил на растерзание публике, а сам пропал куда-то и даже тоста ни одного не сказал. Обидно. Произнося завершающую банкет благодарственную речь, Аверин уже полностью ощущал себя деревянным мальчиком — марионеткой, которая не сама говорит, не сама двигается. Будто, в самом деле, кто-то другой дёргал его в этот момент за верёвочки, заставляя шевелиться, и приветливо улыбаться, и открывать рот, проговаривая за него нужные слова. Радзинский появился из ниоткуда, подхватил под локоток, вывел из здания института, усадил в такси. Аверин уснул: и волнение, и шампанское, и усталость оказались отличными снотворными средствами — и каждое отдельно, а уж в комплекте!.. Открыв глаза, Аверин не сразу понял, что эта такая причудливая реальность: буйство зелёного цвета, высоченные вековые деревья, мелодичный птичий пересвист и такой невесомый ветер, что им невозможно наполнить лёгкие, из-за чего приходится хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Катюша в своём нарядном платьице уже прыгает по зелёной лужайке щедро усыпанной ярко-жёлтыми одуванчиками. Радзинский успел когда-то скинуть свой белый пиджак и закатать рукава рубашки. Он терпеливо ждёт, пока Николай проморгается и соизволит, наконец, выйти из машины. Подаёт руку. А когда Аверин делает робкий шаг вперёд, подхватывает его, сажает на плечо, как первоклассницу на последнем звонке, и несёт в сторону окружённого цветущими яблонями двухэтажного дома. Раздаются аплодисменты, свист, приветственные крики. У ворот стоит целая толпа: и Рафик, и Фархад Нариманович, даже Лидия Матвеевна — супруга Мюнцера. Она подзывает к себе Катюшу и за ручку ведёт её в сад. Аверину ужасно неловко. И стыдно, что его чествуют, как героя, а он ничего достойного похвалы и не сделал. Радзинский прав, защита — всего лишь формальность, ритуальный танец, который давно уже потерял свой исконный смысл. — А я предлагал сплести лавровый венок. Или, на худой конец, цветочную гирлянду, но все забоялись, что их слишком правильно поймут, — ехидно сообщает Галеви. Он дёргает испуганно взирающего на него с высоты Аверина за ногу и заговорщицки спрашивает, — А ты теперь кандидат куда, Коля-джан? — Кандидат в доктора, — басит Радзинский, опуская Аверина на землю. — О! — уважительно выдыхает Тигран Рустамович. — Ты потом нас всех вылечишь? — У него другая специализация, — заразительно смеётся Радзинский. — Он будет лечить этот мир! — Радзинский ловко развязывает аверинский галстук и суёт его себе в карман. — Я больше не смогу называть тебя аспирантом, — грустно говорит он Аверину. — Называть меня студентом тебе же ничто не мешало — так чего ты теперь огорчаешься из-за пустяков? — улыбается Николай. — Верно, — хмыкает Радзинский. — Пойдём. Отметим твою защиту. Здесь тебе не придётся произносить дежурных речей, так что расслабься. Они вместе со всеми направляются к лужайке за домом. — А почему тебя не было на банкете? — хмурится Николай. — Так Катюха уснула, и я сидел с ней в комнате профкома — там мягкий диван имеется, — слегка виновато рассказывает Радзинский. — Я подумал, что ты не одобришь, если я на чужих тётенек её оставлю, а сам бухать пойду. — Ты всегда всё делаешь правильно, — серьёзно произносит Аверин. И даже останавливается, пытливо глядя в янтарные глаза Радзинского. — Всегда? — со священным ужасом переспрашивает тот. Аверин кивает. — Всё? — Аверин снова кивком подтверждает свои слова. Радзинский нерешительно обнимает теперь уже бывшего аспиранта. Но когда тот обхватывает его в ответ, со счастливым вздохом притираясь щекой к его рубашке, Радзинский прижимает Аверина к себе уже крепко и звонко целует в макушку. — Это карт-бланш, как я понимаю? — понижая голос до интимно-воркующего рокота, с иронией мурлычет он Аверину в ушко. — Я думаю, ты заслужил, — с улыбкой отвечает Аверин. Неизвестно откуда взявшийся Покровский спотыкается о выступающий из земли корень дерева и летит вперёд, прямо на Радзинского, которому приходится отпустить Николая, чтобы подхватить смущённого друга детства. — Ребята, простите. Я… помешал? — Чему ты можешь помешать, дурень? — снисходительно спрашивает Радзинский. — Клянусь луной, посеребрившей кончики деревьев, что думаешь ты не о том. — А… э-м-м… Нет? Ладно, я пойду. Его провожает гомерический хохот Радзинского и истерический смех Николая. — Боже мой! Я больше не аспирант! — вдруг хватается за голову Аверин. — Дошло наконец? — Кажется, да. — Поздравляю. Студент.***
— Тишина, друзья! Я требую тишины! — Галеви постучал вилкой о край своего бокала. Уже стемнело, поэтому празднество продолжалось теперь в доме. Аверин прекрасно помнил, как был здесь — на даче у Мюнцера — в далёком детстве вместе с родителями. Как бегал также, как сейчас Катюша, по саду, а потом засыпал у отца на коленях. Дом навевал приятные, но окрашенные печалью воспоминания. И если бы не новое окружение, Аверин бы загрустил. Однако в компании Фархада Наримановича, Мюнцера, Радзинского, Галеви и ещё доброго десятка самых необычных и самых родных теперь людей, он ощущал невероятное возбуждение, чувствовал, как эйфория щекоткой разливается внутри, что хочется петь и обниматься со всеми подряд. — Друзья! Ну кто-нибудь станет меня, наконец, слушать? — обиделся Галеви. Все уважительно притихли. — Отлично. Я думаю, что нынешнее собрание это замечательный повод для премьерного исполнения моей новой поэмы. Да-да! Я написал поэму — подражание Низами, но сюжет вполне самостоятельный. Я ещё не определился с названием, но пока условно я называю её для себя «Меджнун и радужный мальчик»… Радзинский ожидаемо подавился салатом, все загалдели, кто-то взахлёб засмеялся. Голос Тиграна Рустамовича потонул в этом шуме. Тогда Галеви замолк, монументально скрестил руки на груди и застыл, пережидая, когда невыносимый гвалт утихнет. А когда дождался, зловеще произнёс: — Нет. Вы меня всё-таки выслушаете…
