Книга о прошлом

      Это был первый день с привкусом весны в этом феврале. Как-то внезапно прибавилось яркости, запахов, звуков — мир оттаял.       — Интенсивность — главная характеристика жизни, — Аверин зачарованно огладил светлый тополиный ствол. — Поток жизни проходит сквозь нас всегда, но мы часто непроницаемы для него — такие маленькие чёрные дыры. Поэтому по-настоящему живых людей мало — парадокс…       Николай хотел снова надеть перчатку, но Радзинский схватил его за руку, подышал на аверинские пальцы, согревая, и даже приложился к ним губами. Косых взглядов он не боялся — в парке было безлюдно, только Катюша громыхала по мокрому асфальту деревянной игрушкой на длинной палке, которую она увлечённо толкала перед собой.       Аверин с пылающими щеками смирно пошёл рядом, позволяя Радзинскому держать себя за руку. Всё своё красноречие он сразу растерял — притих. Но его внутреннее смятение Радзинский чувствовал своей ладонью, через которую волнительной щекоткой вливался в него мощный поток ошалевших чувственных атомов.       — Этот поток жизни — это ведь Бог, да? — деликатно спросил Радзинский — он не хотел, чтобы Николай чувствовал себя с ним неловко, а лучший способ заставить Аверина забыть обо всём — это увлечь его беседой на высокие темы. К тому же и сам Радзинский чувствовал, что ему просто необходимо срочно отвлечься от ярких телесных переживаний — фантомные ожоги случайных касаний, недопоцелуев и острых слов, которые теперь постоянно жалили его плоть, уже начали сводить с ума.       — Одна из Его ипостасей, я бы сказал, — вздохнул Аверин. — Несомненно, энергия жизни — это Бог. Что могло бы существовать хоть самое малое мгновенье вне Его присутствия?       — Получается, грех — это преступление против жизни? А значит, против радости, да? — загорелся внезапно Радзинский. — А вовсе не всякие там «нельзя» и «ай-яй-яй».       Аверин тихо засмеялся.       — Можно сказать и так, товарищ певец чувственных удовольствий. Только не забывай, что именно аскеза делает нас прозрачными, проницаемыми для истинного наслаждения — наслаждения жизнью. Поэтому одно и то же деяние для одного, Жизни и Любви чуждого — преступление, а для другого, уже живого — дело Любви, которое приносит ему духовный плод. Всё относительно. Все оболочки и ограничения рано или поздно отмирают и отпадают — человек перерастает их, и они расползаются по швам. От кого-то для дальнейшего духовного роста просто-таки требуется — переступить через запреты, боязнь осуждения, кому-то прямо-таки нужно оказаться с другой стороны.       — Мне очень нравится смелость и широта твоих взглядов, — низким чувственным голосом одобрительно мурлыкнул Радзинский. Он утянул Аверина в сторону детской площадки, где Катюша уже радостно ковыряла лопаткой хрусткий, похожий на подтаявший сахар, снег на покрытой ржавчиной горке. — Но можно хотя бы парочку примеров? Чтобы удостоверится, что мы говорим об одном и том же? М-м-м?       Аверин только усмехнулся.       — Можно. Сонечка Мармеладова, например.       Радзинский оценил изящество аверинского манёвра — попробуй теперь свернуть с темы жертвенной христианской любви. Но попытаться можно. Надо только найти удачный пример самому.       — Э-э-м, Эдуард Восьмой?       По озадаченному аверинскому взгляду Радзинский понял, что перемудрил. Сам-то он вычитал этот сюжет в одной из западных монографий, которая на русский язык точно не переводилась — Аверину, скорее всего, просто неоткуда было это узнать. Но поязвить всё равно хотелось.       — Товарищ историк не слишком хорошо знает новейшую западноевропейскую историю? — неодобрительно поцокал он языком. — Британский монарх, — сочувственно подсказал он. В аверинских глазах блеснуло что-то вроде понимания. Радзинский радостно закивал. — Да-да! Тот самый, который перед второй мировой женился на разведённой американке.       — Ты считаешь его подходящим примером? — недоверчиво уточнил Николай.       — Конечно! — вдохновенно подтвердил Радзинский. — Накануне второй мировой. Презрел государственные дела. Наплевал на общественное мнение. Женился на разведённой женщине — фу! Американке — скандал! А ведь мог бы остаться королём и иметь хоть десяток любовниц — разведённых или нет, неважно. Да что там американок — китаянок, мексиканок, русских! А он от престола отрёкся, чтобы жениться на любимой женщине. И просто с ней жить. Ну? Разве не подходит?       Аверин задумчиво теребил веточку старой берёзы, под которой они стояли, и по его отстранённому взгляду было понятно, что мыслями он уплыл далеко.       — Ко-ля, — нежно шепнул Радзинский в аверинское ушко, практически прижимая Николая своим телом к необъятному берёзовому стволу. Аверин мгновенно вспыхнул и упёрся товарищу руками в грудь. Радзинский обиженно отстранился. — Коль! Ну, сколько можно? Не хочешь, так и скажи! — нахмурившись, бросил он в сердцах. — Или перестань вести себя как школьница… Вот что я здесь, сейчас, среди бела дня с тобой сделаю? — Аверин покраснел ещё больше. — Коль, — устало вздохнул Радзинский, — я уже не знаю, как с тобой обращаться. Ты ведь был женат, а шарахаешься от меня так, будто… — он осёкся, заметив блеснувшую в аверинском взгляде сталь. — Прости. Сам не знаю, зачем это сказал — честно, — предусмотрительно повинился он.       — Я не сплю с беременными женщинами, — отчеканил Николай.       Радзинский, не отрывая от Аверина озадаченного взгляда, задумчиво потёр лоб, стараясь правильно осмыслить только что услышанное.       — И с кормящими матерями, как я понимаю, тоже? — осторожно поинтересовался он. И присвистнул, услышав в ответ твёрдое аверинское «да». Он хотел было сказать, что появление в их с Натальей паре третьего было закономерно, но вовремя прикусил язык — следовало бы ценить эту неожиданную откровенность, а не насмехаться над аверинской махровой наивностью.       — И я никогда её не любил, — с вызовом добавил Николай.       — А меня любишь? — широко улыбнулся Радзинский.       — Да. — Голос Аверина слегка дрогнул, но взгляда он не отвёл.       — Звучит, как обещание. — Радзинский притянул Николая к себе, с трудом удерживаясь, чтобы не расхохотаться — от непонятного облегчения в основном.       «Ничего смешного, — уговаривал он себя, крепко сжимая аспиранта в объятиях — так, будто только что получил на это все возможные окончательные разрешения. — Бедный мальчик — идеалист, романтик — не мог заставить себя лечь в постель с женщиной, которую он не любит. — Он энергично гладил Николая по спине — то ли ободрял, то ли успокаивал. — Бывает. Редко, но бывает. Да чего только на свете не бывает! И ещё более невероятные экземпляры по белу свету бродят. Наверное. М-да… Какая-то стерва напоила ребёнка, совратила его, — Радзинский почти до крови прикусил губу, чтобы не заржать, в красках представив себе этот эпизод, — женила его на себе. Но он всё равно не сдался…». — Радзинский зажмурился и помотал головой, чтобы не засмеяться в голос.       — Тебе смешно? — сухо спросил Аверин.       — Это нервное, — поспешно заверил его Радзинский, уже не в силах сдержать расползающиеся в улыбке губы. — Я тебя напрасно, оказывается, ревновал, — он таки затрясся от беззвучного смеха.       — А ты ревновал?       — Конечно! — жарко шепнул Радзинский. — Да я тебя ко всему на свете ревную! А тут целая жена! Хоть и бывшая…       Аверин смерил радостно улыбающегося товарища ледяным взглядом, нервно поправил чёлку и нетвёрдым шагом, поскальзываясь и оступаясь, направился к качелям, вокруг которых нетерпеливо вертелась Катюша.       Радзинский сдержанно, пока Аверин не видит, побился о берёзу лбом и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, наконец. Запрокинув голову к небу, он щурился на яркую синь хаотично заштрихованную корявым плетением ветвей и понемногу трезвел. «Наталья эта, конечно, ведьма. А сам-то я что делаю? Вообще ни в какие ворота… Бедный мальчик. За что мы все с ним так?». Он вздохнул и решительно пошёл за Авериным следом. «Буду вести себя с ним по-человечески — вот просто по-человечески», — решительно обещал он себе.       — Давай, я вас вдвоём покачаю, — дружелюбно пробасил он за спиной у Николая, который осторожно подталкивал скрипучие качели, опасаясь раскачивать их слишком сильно. Аверин поскользнулся от неожиданности, и пришлось подхватить его под локоть. Радзинский чертыхнулся про себя — все его благие намерения прожили не больше пары минут. Потому что Аверин оказался так близко — испуганные блестящие глаза и губы подковкой — только наклониться и…       — Покачай, — хрипло ответил Аверин. Он прокашлялся и аккуратно выпутался из объятий Радзинского.       Радзинский отмер не сразу. Машинально подсаживая Аверина на качели и устраивая у него на коленях ребёнка, он был всё ещё под впечатлением момента. Он только что окончательно осознал, что его влечение к Аверину совершенно иррационально, а потому контролировать его невозможно. И сравнить это чувство не с чем, поскольку ничего подобного Радзинский никогда в своей жизни не испытывал.       — Кеш, я до защиты, наверное, к себе перееду, — тихо сказал Аверин, когда они шли из парка домой. — Чтобы не отвлекаться.       Радзинский перехватил поудобней Катюшу, которая, подбородком уткнувшись ему в плечо, философски разглядывала прохожих — сплошь чёрных и серых, каких-то неповоротливых и неловких в этом ярком солнечном дне. Хмуро вздохнул:       — Я не буду тебе мешать, Коль. Обещаю. Не надо — переезжать.       — Я не говорил, что ты мне мешаешь. Я сказал — отвлекаешь, — скупо уточнил после напряжённой паузы Аверин.       — Я прослежу, чтоб ты не отвлекался, — сдержанно пообещал Радзинский.       Аверин поднял на него недоверчивый взгляд и скептически усмехнулся.       — Каким образом?       — Я умею быть злым, — всё ещё серьёзно заверил его Радзинский. — Стоит наорать на тебя разок и ты сразу вычеркнешь меня из своей реальности. Это я уже усвоил.       — Но я не хочу, чтобы ты на меня орал! — возмутился Николай.       — А чего ты хочешь?       Аверин обиженно запыхтел, посверкал оскорблённо глазами.       — Постарайся просто не попадаться мне на глаза, — бесстрастно посоветовал он.       — Есть, товарищ командир! — без особого энтузиазма козырнул Радзинский.       — А ты по военной специальности кто? — заинтересовался вдруг Николай.       — Военный переводчик, само собой. А ты?       — А я, — снисходительно сообщил Николай, — комиссар мотоциклетной разведроты.       — Серьёзно? — прыснул смешком Радзинский.       — Да, — с достоинством подтвердил Николай. Но не удержался в образе и тоже залился звонким смехом.

***

Ботинки глянцем отражают Луну Глаза — картинку электрической ночи Я в этом мире безнадёжно тону Асфальт так зыбок и фатально непрочен В чернильном воздухе плывут фонари Не захлебнуться бы иллюзией дикой Со мною, кажется, Луна говорит Гипнотизируя сияньем безликим Я элегантно опираюсь на трость Пусть бултыхается потерянно сердце Гляжу хозяином — я вовсе не гость Никто не скажет, что я слаб и доверчив Но я забуду притворяться собой Когда увижу, как навстречу из мрака Асфальт на прочность проверяя ногой Ты выступаешь на потеху зевакам Невозмутимо растолкаю толпу И сразу ахну, преклоняя колени И все поверят, что ты ног не обул Лишь потому, что ты рассеянный гений И станет модно про тебя говорить И сомневаться в однозначности мира А мы с тобой не будем больше ходить Вполне легально став текучим эфиром.       Март утекал — прозрачными ночами над чёрной, освободившейся от снега землёй, слепящими до рези в глазах яркими солнечными днями над пыльным асфальтом. Апрель стремительно сворачивался зелёным травянистым свитком сразу к майским праздникам, к Пасхе. Вся весна пронеслась, как за окошком поезда — ни подышать ею, ни разглядеть-полюбоваться не получилось.       Всё это время Радзинский ходил на цыпочках и честно старался не попадаться Аверину на глаза, а если и заговаривал с ним, то только по делу. Тот иногда замечал Радзинского из глубины своего философского уединения, но только потому, что он напоминал ему о внешнем мире и связанных с ним обязанностях.       — Кате пора спать! — спохватывался Аверин в полвторого ночи.       — Уже, — успокаивал его Радзинский.       — Что бы я без тебя делал? — благодарно блестел глазами Николай.       — Ты бы выкрутился, Коль, — усмехался Радзинский.       — Думаешь?       — Уверен. Только никакой радости от этого не было бы никому.       Аверин задумался.       — Ты прав. Без тебя моя жизнь была бы сплошная аскеза и подвиг. И никакой радости. — Он внимательно и даже с некоторой тревогой взглянул на товарища.       — А моя прошла бы впустую. Что бы я в этой самой жизни ни сделал, — сухо констатировал Радзинский. Он очень хорошо помнил, как томился ещё год назад от осознания бесцельности своего существования, и как ничто из жизненных благ не утешало его тогда.       — Радость моя, — растрогался Аверин. Подошёл, сел к Радзинскому на колени и нежно его обнял.       Радзинский внутренне дрогнул и задохнулся на секунду. Он точно знал, что утончённая аверинская сенситивность не может игнорировать тех мощных чувственных сигналов, что излучает его тело, и с замиранием сердца ждал каждый раз, какой будет реакция. Но ничего не происходило — Николай всё замечал, но, похоже, никогда себе не верил, когда дело касалось того, что его смущало. В таких случаях его внутренний идеализм автоматически облагораживал все «низменные» проявления человеческой натуры до феноменов возвышенных и бесплотных, придавая им, как минимум, романтическую окраску.       Аверин между тем гладил Радзинского по волосам и удивлялся вслух:       — Получается, если не было бы тебя, пострадало бы и наше с тобой дело! Ведь когда нет в жизни радости, когда вся жизнь сплошное терпение и преодоление, этот внутренний надлом и трагизм окрашивают собою всё, что человек делает. Это отделяет его от жизни и от Бога, которому не нужны ничьи страдания — кощунственно так думать! Получается, если не было бы тебя, оставалось бы только пожалеть тех, кто со мною связан. Понимаешь?       Радзинский осторожно пожимал плечами, опасаясь спугнуть такую во всех отношениях правильную и такую выгодную ему аверинскую мысль. А Николай сверкал влажными от умиления глазами и с чувством выдыхал:       — Дай я тебя поцелую! — И влажно прикладывался губами ко лбу, провоцируя гигантские скачки давления в организме Радзинского, который успевал взволнованно полыхнуть и печально угаснуть между «дай поцелую» и целомудренным поцелуем в лобик.       — Коля, спать пора, — сдержанно напоминал Радзинский.       — Да-а-а… — потягивался Аверин. Но уходить не спешил — всё также сидел на коленях и также смотрел с улыбкой будто издалека. Потом и вовсе — положил голову на плечо, обвил шею руками.       Радзинский начал потихоньку раскаляться. Провёл носом по аверинским волосам, тронул жаркими губами висок. Руки сами скользнули под аверинскую рубашку — от прикосновения к обнажённой коже позвоночник сразу прострелило до самого мозга.       — Кеш, а у тебя дочь родилась, — вдруг отстранённо сообщил Николай, задумчиво глядя в пространство.       Радзинский замер, пытаясь понять, что он сейчас чувствует — ничего. Это была не его жизнь. И тот человек, который пришёл сейчас в мир, не к нему пришёл — это он почему-то знал точно.       — Это что-то меняет?       — Может, тебе жениться? — прямо спросил Николай, садясь ровно — спина его стала твёрдой, как камень.       — Только если на тебе, — без тени улыбки ответил Радзинский.       Аверин напрягся ещё больше. Но не уходил. Такой пугливый, но любопытный мальчик-эльф из сказки, который надеется, что всегда успеет упорхнуть.       — Я подумаю. — Его красивые губы дрогнули, изображая грустную полуулыбку.       — Я серьёзно. — Радзинский вложил в эти слова максимум внутренней силы.       — Я чувствую. — Аверин слегка поморщился и потёр рукой грудь — там, где сердце.       Какое-то время он ещё пытливо Радзинского разглядывал, а потом медленно наклонился и с чувством запечатлел на его щеке почтительный, иначе не скажешь, поцелуй — как будто к знамени приложился.       — Спокойной ночи, — вежливо сказал он.       — Шутишь?       Аверин отрицательно помотал головой.       — Коленька, — Радзинский едва не задохнулся от холодной электрической злости, и ему пришлось перевести дыхание, прежде чем продолжать говорить. — Солнышко моё, а кто будет решать, что довольно уже держать меня на карантине?       Аверин всё также молча указал пальцем вверх.       — А толковать пришедшие «оттуда», — Радзинский тоже ткнул пальцем в потолок, — сигналы будешь, как я понимаю, ты?       Аверин заметно помрачнел и прикусил губу.       — Всё ещё думаешь, что это блажь? — безжалостно потребовал ответа Радзинский.       — Нет, — тихо откликнулся Николай. — Я никогда так и не думал. — Он воспользовался безграничным удивлением Радзинского и быстро соскользнул с его колен. — Плод падает, когда он созрел, — обернулся он у двери. — Всё происходит само собой, когда приходит время. Так что не придётся ничего толковать. Поверь мне.       — Верю, — мрачно сообщил закрывшейся за Николаем двери Радзинский. — Господи, скорей бы уже эта защита!